«Она бежала, пока дух в ней был, со всей грудью и задницей наружу»

Что это за мемуары, если невозможно понять, что правда, а что полностью выдумано? А если выдумано, то кто выдумал? Йоси Ваксман — писатель, художник и дизайнер, сын отца-выдумщика, который получил в свои руки кинотеатр и управлял им с явным отсутствием таланта. «Израильтяне» — его 14-я книга.

Мой отец был ужасным преувеличивателем. Патологический лжец, между нами говоря. Жизнь и вымысел менялись у него местами почти со скоростью света, так что ты не мог не поверить ему. То есть, верил ему, чтобы не сойти с ума, не дай бог. Мама, например, сходила с ума по меньшей мере пять раз в день, и когда ложь отца выходила ей из всех щелей, она уходила и запиралась в ванной, открывала кран до конца и кричала какую-нибудь новую песню хора Цадикова, которую слышала по радио. Так она успокаивалась от небылиц отца, которые не раз ставили ее в совершенно нелогичные ситуации.

Мои «трагические ситуации», как она привыкла называть их вскользь, чтобы соседи или члены семьи не жалели ее, заикаясь перед ними о жизни отца, в которую она подмешивала выдумки, придуманные ею самой (ведь ложь, как известно, может быть заразительной). Он не виноват, что он такой, это все от войны, это от руки, которую он потерял у ворот Мандельбаума, это от полевого суда, который устроили ему в организации, это от убийства, которого не было и в помине, это от того публичного унижения, еще до создания государства, это от побоев, которые Тувьяле получил от деда, который сам был детоубийцей.

Яффо, 1959 год, больница «Даджани», где я родился. Оттуда меня привезли в квартиру на втором этаже роскошного каменного здания, напротив площади с фонтаном на бульваре Иерушалаим. Под нами, на первом этаже, жил Ицхак Саде, Старик, великий командир и основатель Пальмаха, не меньше — так, по крайней мере, согласно рассказам отца, который путал времена и забыл, что Ицхак Саде умер в 1952 году — а над нами, на третьем этаже, жили певец Арис Сан и прекрасная певица Ализа Азикри, которые были тогда очень известной парой в стране. Насчет этих двоих я тоже не был уверен, и кажется, что и в случае с Сан-Азикри отец Тувья опередил события, но это действительно сущие пустяки по сравнению с его большой ложью.

Трехкомнатную квартиру делили мои родители — и бабушка Ланэ, несчастная вдова, которая тоже жила у нас — с еще одной семьей новых репатриантов из Польши, выживших в Освенциме или что-то в этом роде: госпожа Ирка, господин Ирка, который был подкаблучником Ирки, и их маленький сын Шопен, одаренный игрой на фортепиано, по их мнению, только по их мнению, конечно. Так тогда решило правительство: режим строгой экономии. Если им негде жить, пусть ютятся две-три семьи в одной квартире. Даже если нет места для огромного фортепиано Шопена, полуразвалившегося крылатого монстра, которого господин Ирка приобрел сразу по приезде в страну у одного хайфского араба, разорившегося в пух и прах.

Это был настоящий «Бехштейн», так рассказывал нам отец, который попал в Хайфу до Второй мировой войны, еще до того, как все «Бехштейны» утратили свое величие из-за владелицы немецкой фабрики фортепиано, фройляйн Хелены Бехштейн, которая была влюблена в Гитлера. Так что и Гитлер ютился с нами в квартире, в общей для двух семей гостиной, к большому неудовольствию отца Тувьи. Кроме двух комнат — одной для семьи Ирка и одной для семьи Ваксман — общей гостиной, кухни и ванной, была еще каморка, своего рода закрытый балкон, где жила бабушка Ланэ, несчастная вдова, ютясь между стенами на старинной детской кровати, которую отец принес ей из квартала Джабалия. Кровать, которую отец нашел в каком-то заброшенном дворце, где никто не хотел жить из-за призраков и демонов, оставленных прежними жильцами, мстительных демонов, которые однажды, в своей дерзости, даже уронили ржавую железную люстру на голову нового репатрианта, пришедшего поискать себе стулья для столовой, и он вышел с разбитой головой. Так рассказывал отец Тувья, который не раз путал демонов и цыган с коренными жителями города, арабами.

Половину нашей гостиной занимал «Бехштейн», на котором госпожа Ирка разложила приданое, привезенное из Европы — коллекцию треснувших и разбитых безделушек, которые господин Ирка купил ей, когда ухаживал за ней, разбитых, как ее разбитое сердце: статуэтки и фарфоровые вазы а-ля Капо-ди-Монте, флаконы для духов из стекла а-ля Мурано, миниатюрные портреты в рамках, дешевая печать, принцессы Сисси и леди Гамильтон, которых госпожа Ирка приняла как родных сестер — и даже имела обыкновение разговаривать с ними по утрам, прежде чем уйти на работу в мясную лавку на бульваре Иерушалаим — и другие сувениры из старого мира. Прекрасные декорации для фальшивой игры маленького Шопена, который колотил по фортепиано и сотрясал остатки Европы, постоянно выставленные на нем.

Но несмотря на то, что мы были нищими в повседневной жизни, мы были сказочно богаты в духовной жизни. Почему? Потому что отец работал в кинотеатре в квартале Гиват-Алия (бывшая Джабалия), кинотеатр «Галрон». Роскошный кинотеатр в голливудском стиле: дизайнерские люстры, огромные зеркала и расшитый бархатный экран, на котором красовался герб государства, и чего там только не было. Кинотеатр, которым управляли коллективно — и, между нами, довольно по-любительски — отец и еще девять таких же, как он, инвалидов Войны за независимость, тяжелораненых, которые получили от правительства подарок: кусок земли и немалую сумму денег, а также архитектора и подрядчика, которые спроектировали и построили им кинотеатр в квартале Гиват-Алия в Яффо; компенсация за ампутированные конечности и парализованные руки, которые они сами отдали нашему любимому народу в Войну за независимость.

Это был двойной кинотеатр, на радость жителям Яффо и окрестностей: один зимний, крытый, для дождливых дней, где показывали лучшие фильмы, Голливуд, Болливуд и «Мачисте», а другой летний, огромный амфитеатр, открытый для приятного бриза, дувшего со Средиземного моря, и звезд, мерцавших в небе наверху. В амфитеатре четыре вечера в месяц летом играл Филармонический оркестр, таков был договор между Министерством обороны и десятью инвалидами, потому что бесплатных подарков не бывает, так, во всяком случае, согласно небылицам отца. Так было до тех пор, пока арабские соседи снизу, там, где сегодня проходит улица Кедем, не взбесились от всех этих концертов и не начали осыпать сцену и публику камнями, палками и мебелью, и не прогнали уважаемый оркестр обратно на его естественное место в Тель-Авиве. Но на самом деле, до сих пор я не помню, был ли это Филармонический оркестр, выступавший в амфитеатре отца, или, может быть, Национальный театр. Потому что из-за лжи отца Тувьи вышло так, что и мы сами рассказывали себе анекдоты, которые выдумали, зараженные его небылицами и фантазиями, без исцеления, добавляя к его лжи горы собственных выдумок.

Тот каменный дом, роскошный, на бульваре Иерушалаим, который мы покинули еще до того, как мне исполнилось три года, я помню только по небылицам отца, который всегда возвращался и рассказывал о нем, наслаждаясь им и теми днями, как будто это были легендарные дни нашей жизни, своего рода потерянный рай, к которому все время стремишься вернуться. Тогда я не знал, что это дом состоятельной арабской семьи, семьи, которая покинула его по приказу иерусалимского муфтия, их почитаемого лидера, который обещал арабам страны, что они вернутся в свои дома через две-три недели, сразу после того, как доблестные арабские армии победят жалких евреев в войне за Палестину и изгонят их из страны навсегда. Это был роскошный трехэтажный арабский семейный дом, который власти разделили уродливым, функциональным образом на три квартиры. Так, во всяком случае, объясняла нам мама, когда мы переехали жить в Иерусалим, после того как кинотеатр отца рухнул с деловой точки зрения, кинотеатр и все его мечты. Хотя с точки зрения отца, тогда в Яффо не было настоящих арабов, Йосиле, а только цыгане, как в пьесе Нисима Алони, например. Так было гораздо удобнее, цыгане, демоны и заброшенные дворцы, гораздо кинематографичнее, конечно, и это также подходило ревизионистскому складу ума отца Тувьи. Я думаю, что и муфтий, как отец, был пленником фантазий, которые сам себе выдумал, сказок «Тысячи и одной ночи», и не раз давал своему народу обещания, которые выдумал из своего левантийского воображения, обещания, которые невозможно выполнить.

Мама, напротив, была гораздо реалистичнее и всегда заботилась о том, чтобы напомнить отцу, что не все так голливудски. Ведь нужно вести жизнь, растить ребенка и мужа, жизнь, которая не раз издевалась над ней уже тогда, в те райские дни, по всей видимости. Госпожа Ирка, например, которая не переставала портить маме жизнь, особенно на общей кухне, где она застревала часами с блюдами, которые готовила для господина Ирки и маленького Шопена, демонстративно, сокращая время мамы у плиты; сокращая жизнь мамы. Как она успеет приготовить эти новые и сложные блюда, которым ее научила бабушка Ланэ? Ведь нужно баловать Тувьяле, который работает как осел с утра до ночи. Мама Маргалит была женщиной, познавшей страдания, иерусалимкой, сиротой, потерявшей отца, погибшего в Войну за независимость, и ее ноги твердо стояли на земле, в отличие от отца, который отращивал крылья всякий раз, когда чувствовал какое-то стеснение или угрозу, улетал высоко-высоко в небеса своей лжи и выдумок. Мама всегда опровергала нам небылицы отца, но перед внешним миром поддерживала его и цитировала его ложь поневоле, потому что что скажут соседи, а также потому, что любила отца не только как мужа, но и как будто он был ее собственным отцом. Мама Маргалит была на десять лет моложе отца Тувьи, отца, который спас ее от религиозной, черной иерусалимской семьи, освободил ее от оков религии и увез в Яффо, чтобы жить на полную катушку; компенсация за войны, за сиротство и за руку, которую он потерял в бою у ворот Мандельбаума.

Маргалит и Тувья, мама и папа, были парой голубей, по всей видимости, которые не раз срывали с себя ложь и выдумки с криками до небес, когда отец впадал в необъяснимую ярость из-за своей раненой, парализованной руки или из-за нашего деда, который исчез в Европе и оставил бабушку Ланэ нищей и «агуной» (женщиной, не получившей развод). В моменты их гнева мама любила разоблачать отца, лишая его небылиц, задним числом, кричать ему горькую правду, чтобы весь мир и его жена слышали. Это был не Ицхак Саде, Тувья, это был не он! И Ализы Азикри тоже не было! Выдумки! Старик на первом этаже был одиноким новым репатриантом из Болгарии, господин Ицхаков! Не Ицхак и не Саде. А певица этажом выше была вообще проституткой, и ее звали не Азикри, ее звали Шварц! И Ариса Сана тоже не было, Тувья, не было! Это был ее сутенер!

Мне кажется, что из-за лжи отца я сам стал лжецом, преувеличивателем и выдумщиком, который придумывает себе миры, чтобы сбежать в них: в своих книгах, в своих картинах и в своих видео-арт фильмах. Миры, в которых чаще всего фигурируют мама, папа, бабушка Ланэ, мои братья и наши друзья. И не раз, до сих пор, я не помню, были ли вещи на самом деле такими, как я написал или нарисовал, или же совсем иначе. Но это совсем не важно, между нами. Ведь все мы помним жизнь, которую выдумали для себя, а не жизнь, которую прожили на самом деле. И мамы тоже нет, и она не сможет разоблачить меня, лишив моих небылиц, поэтому я ношу их, греюсь в них и радуюсь им, создавая себе свои мифы, как будто я сам отец Тувья. Так что для меня это было. Все-все было. Было и свершилось!

Госпожа Ирка была королевой у нас в квартире, своего рода феминисткой раньше времени, но отец Тувья, петух-шовинист, не был от нее в восторге. Короли не любят других особ королевской крови рядом с собой. Женщина больше жизни, в буквальном смысле, как говорится, по словам отца, которая всегда казалась мне по его описаниям женой Голиафа-филистимлянина, не меньше: огромное дрожащее тело, на вершине которого голова с высокой прической из множества кос и локонов, набрызганных лаком для волос. Женщина, тяжело накрашенная, чтобы скрыть свою властность, пузатая, с тройным подбородком, с усами, у меня нет сомнений, что у нее были усы, и всегда шумная, из-за своего визгливого голоса и из-за своих украшений, которые звенели для жильцов второго этажа целым концертом еще до того, как она входила и представала во всей красе, браслеты, серьги и пластиковые бусы, которые сталкивались друг с другом на вырезе ее платья с большим шумом. Такой была Ирка. Но поскольку она работала в мясной лавке на бульваре Иерушалаим — моя жена была дипломированным мясником еще в Европе, так всегда хвастался господин Ирка — и обеспечивала нас мясом, даже когда было трудно достать кусок куриной шеи, отец смирялся и позволял ей властвовать над собой, над мамой и над бабушкой. Потому что чего не сделаешь ради куска «фальш-филе» или куриной ножки.

Действительно, Ирка была сильной женщиной, мясником по телу и душе, которая не раз буквально издевалась над кусками мяса, которые резала и кромсала в мясной лавке на бульваре Иерушалаим, как будто это были старые друзья из Европы — это тебе, гер Геринг! А это тебе, гер Геббельс! А это тебе, гер Борман! Однажды, согласно рассказам отца, когда мы все пошли — мама, я, господин Ирка, Шопен и бабушка Ланэ — в кино, на повторную премьеру «Семи невест для семи братьев», а Ирка осталась одна дома, измотанная после рабочего дня в мясной лавке, ее схватили в ванной двое цыганских воров из квартала Джабалия, которые ворвались к нам в дом. Они угрожали ей и потащили ее, обнаженную и капающую водой, в гостиную — «Боже мой!» — и не оставляли ее в покое, пока она не скажет им, где мы прячем деньги и украшения. Но Ирка, так всегда рассказывал отец, после того как оправилась от шока, обрушила на них свои удары, приковала их к кровати бабушки Ланэ, кровати, которая была сделана из тяжелого литого железа, и бежала, пока дух в ней был, к бульвару Иерушалаим, со всей грудью и задницей наружу, крича прохожим, чтобы привели ей полицейского, и быстро! Потому что здесь не Чикаго!

На следующий день она красовалась на обложке «Маарива», сфотографированная во всей своей красе на полицейском участке в Кишле, она и все ее украшения, и начальник участка, который вручил ей почетную грамоту и огромный букет гладиолусов: «Салютуйте настоящему полицейскому Яффо». Эту страницу обложки они вставили в рамку и повесили в мясной лавке на бульваре Иерушалаим, на стене за кассой, чтобы видели и боялись, а также немного для рекламы, по словам отца. Но мама говорила, что не помнит никаких таких грабителей, Йоски, сказки «Тысячи и одной ночи» твоего дорогого отца! Однако после этого знаменательного события, по словам отца, похождения госпожи Ирки в его небылицах стали уменьшаться и уступили место великому роману Ализы Азикри и Ариса Сана, которые, по словам отца, прятались прямо на этаже над нами, и не из-за поклонниц и поклонников, а из-за бывшего мужа Азикри, ужасного ревнивца, которого она поспешно бросила ради греко-яффского соловья. Они жили на третьем этаже и почти не выходили из квартиры, певец и певица, только на свои выступления в клубе «Ариадна» в Яффо, и даже тогда одевались в цыганские одежды и прятались за солнечными очками и большими шляпами.

Бывший муж Азикри, Гундер Элияху Азикри, который не смог смириться с предательством жены, даже однажды пришел к нам домой, так рассказывал отец, постучал нам в дверь и угрожал, что уже вызывает полицию. Он был уверен, что мы прячем знаменитого певца и певицу у нас в комнате в квартире. Он оттолкнул отца и бабушку Ланэ, которые открыли ему дверь с обеспокоенными лицами и со стаканом воды, чтобы успокоить его, и побежал искать свою строптивую жену по коридорам и комнатам. К его несчастью, он наткнулся на госпожу Ирку на общей кухне, где она жарила для Шопена свиные отбивные, которые достала на черном рынке в Аджами. Где они? Где она? Где этот артист-гой, который вскружил ей голову? Ирка чуть не скончалась, только этого ей не хватало, целый Гундер у нее на сковороде. Она была уверена, что он не кто иной, как полицейский или детектив — она не особо различала форму ШАБАСа и полиции — и что, наверное, на нее донесли из-за свинины, которую она купила на черном рынке у христианских цыган Яффо, как последняя преступница. «Боже мой!» Инстинкт мясника не подвел и на этот раз, и раскаленная сковорода опустилась на голову бедного мистера Азикри, который упал, потеряв сознание, на Шопена, который как раз жевал жареное сало и чуть не задохнулся, «мамочки, полицейский!».

Потом, по словам отца, после того как Гундер Элияху Азикри был уложен на диван в гостиной, с мокрым полотенцем на раскаленном ожоге на лбу и глупой улыбкой на лице, полушокированный и полуизвиняющийся, попивая кофе, который бабушка Ланэ сварила ему, отец поднялся на третий этаж, чтобы предупредить певца и певицу, которые тоже спали в своей постели после изнурительной ночи выступлений в клубе «Ариадна». Ализа Азикри проснулась первой, пошла и открыла щель в двери, и ее красота почти ослепила отца. «Он здесь внизу, госпожа Азикри. У нас в квартире. Он здесь, ваш бывший муж. Он ищет вас. Он нервничает. Наша Ирка его ударила, но он скоро придет в себя и поднимется наверх». Ализа Азикри открыла дверь и пригласила его внутрь, в храм своих идолов. Отец сказал, что никогда не забудет эту квартиру. Это была сцена его жизни, хвастался он, почти как сцена, в которой Богарт-Рик подходит к Бергман-Ильзе в своем кафе «Америкен» в Касабланке, в то время как она слушает их вечную песню, которую сыграл ей черный пианист по ее просьбе. Это была настоящая берлога звезд, рассказывал отец, оформленная розовыми цветочными обоями на стенах и огромными хрустальными зеркалами, освещенными множеством лампочек, как принято у зеркал талантов, не говоря уже о плакатах и фотографиях Ализы Азикри и Ариса Сана, которые висели на стенах или лежали с почетом в красивых золоченых рамках на буфетах! Боже! И гитары и бузуки певца, которые стояли перед стеной как солдаты, напротив двери их спальни, и одежда для выступлений, развешанная для проветривания рядом с выходом на балкон, на специальной вешалке — какие красивые кружева! Какие костюмы индивидуального пошива! И запахи духов и косметики певицы, о, эти ароматы, Голливуд посреди Яффо! Отец был буквально ослеплен, почти не мог вымолвить ни слова, но Ализа Азикри усадила его в столовой, подала ему рюмку арак, прошептала ему слова благодарности и извинения. Ай, в жизни отец не забыл ее, ее зеленые, кошачьи, озорные глаза. Настоящая богиня любви! А из спальни вышел Арис Сан, который проснулся от шепота, молодой и красивый, мировой красавец с копной настоящих кудрей, так рассказывал отец, Аполлон Бельведерский собственной персоной, и после того, как пошептался с певицей Азикри, подошел и пожал руку отцу, «эфхаристо», господин Ваксман, это совсем не само собой разумеется. Отец сказал, что с его точки зрения это было как подняться на Олимп, не меньше.

Короче говоря, еще до того, как Гундер Азикри встал с дивана, Ализа Азикри и Арис Сан поблагодарили отца, отправили его обратно в нашу квартиру на втором этаже, чтобы задержать побитого представителя ШАБАСа, надели цыганские одежды, шляпы и солнечные очки и убежали прятаться от бывшего мужа певицы в клуб «Ариадна». Конец хороший, все хорошо. Но мама Маргалит, как обычно, не раз смеялась, опровергала отцу сцену его жизни, рассказывала нам, что всего этого не было и в помине, конечно, это был обычный полицейский, Тувья! Жалкий полицейский, который перепутал этажи и ошибся квартирой. Он искал себе проститутку Шварц, Тувья, и нашел госпожу Ирку на кухне. Ха! Ой, как Ирка обиделась, она пережившая Холокост, а не проститутка, она профессионал и глава семьи, дипломированный мясник, со всем уважением! Но полицейский пришел и начал к ней приставать, а также предложил ей сигарету и шоколад — «Шварцискеле, можно тебя поцеловать?» — пока у нее не было выбора, и она не обрушила на него сковороду. Шопен чуть не задохнулся, бедняга. Потом господин Ирка проводил его в дом проституток на третьем этаже, чтобы найти полицейскому путану, к которой можно приставать и предлагать ей сладости и сигареты. Никаких идолов и богинь, Тувья. Проститутки! Все проститутки! И вообще, первого мужа Ализы Азикри звали Нисим, Тувья. И он был театральным актером, а не тюремщиком, как ты так перепутал? И их клуб не называли «Ариадна», Тувья. Ты устроил полный салат. Клуб называли «Ариана»!

Отец Тувья был влюблен в Ализу Азикри и говорил, что она самая красивая женщина на земле, после жены, конечно, смягчая для мамы Маргалит свои выдумки. И мама всегда хихикала, разъясняя всем нам, что ничего этого не было. Хватит уже со своими преувеличениями, Тувья! Дети в конце концов еще поверят тебе. Мама любила певца Ариса Сана и знала все его песни наизусть, может быть, потому что он напоминал ей отца, погибшего в Войну за независимость, нашего деда Йосефа, который был родом из Греции, а корни его семьи были в Салониках. По-моему, отец выдумал нам этого греческого певца в качестве соседа именно в честь мамы, в честь своей любви к маме, и до сих пор я хочу верить, что Арис Сан действительно жил над нами, на третьем этаже, в роскошном каменном доме.

Однажды, в конце девяностых, когда я вернулся на бульвар Иерушалаим в Яффо, после многих лет, когда я не посещал город, я не узнал дом и площадь. Вскоре после Шестидневной войны решили перенести площадь и фонтан из центра бульвара в восточном направлении, чтобы улучшить движение транспорта, я думаю. Роскошный каменный дом я помнил смутно, но не смог его найти. На мгновение я был уверен, что его тоже перенесли, вместе с воспоминаниями и выдумками отца, и ужасно обиделся. Наконец я обнаружил какой-то дом, облицованный камнем, напротив перенесенного фонтана, трехэтажный дом с арочными окнами, примыкающий к заправочной станции напротив площади, и решил, что это наш дом из рассказов отца. Это тот дом, без сомнения. И я был так счастлив, буквально прыгал от радости.

«Израильтяне», Йоси Ваксман | Издательство «Катарсис» | 258 страниц