«Может, у них тоже есть дочь-военнослужащая, измотанная войной, которая не заканчивается?»

Полет певицы Керен Идан отменяется, и она обязана добраться до своей дочери в Лондоне. Полет Цвики, фельдшера в резерве, который должен был приземлиться в Израиле, перенаправлен на Кипр. Когда Томер, высокопоставленный адвокат, оказывается запертым снаружи своей квартиры, он едет в кафе, которое открыто всю ночь. Там он встречает женщину, которая переворачивает его мир и отправляет его в путешествие. Эти и другие герои «Самой длинной ночи», нового сборника рассказов Эшколя Нево, который он определяет как «мою самую личную книгу, и, вероятно, самую израильскую».

Синий ящик

Дети умоляли меня установить верхний замок на входную дверь. Такой, который можно открыть только изнутри дома. Это заставило бы их чувствовать себя в большей безопасности. И, возможно, прекратило бы ночные кошмары, в которых террористы врываются к нам. Замок был установлен через несколько дней. Разумеется. Чего не сделаешь ради спокойствия.

Год спустя я стою перед запертой дверью в час ночи и стучу достаточно сильно, чтобы дочь-военнослужащая, которая, вероятно, забыла отпереть верхний замок перед тем, как уснуть, проснулась и открыла мне — и не слишком сильно, чтобы не разбудить соседей. Дочь не просыпается от стука. Близнецы в школьной поездке. Только я, перед запертой дверью. Я звоню ей снова и снова, она не отвечает. Я стучу в дверь сильнее, она не просыпается. Время уже полвторого ночи, соседи начинают возмущаться шумом, и я понимаю, что дело пропало: она спит очень крепко и, вероятно, не откроет мне дверь до утра.

Я отправляю сообщение в WhatsApp Меиру. Может, он еще не спит. По крайней мере, будет где приклонить голову. Он не отвечает. Вероятно, лег спать. Я отправляю сообщения еще нескольким знакомым, живущим поблизости. Они тоже не отвечают. Логично в такое время. Я спускаюсь на улицу. Рассматриваю возможность взобраться по стенам здания и вломиться в квартиру, которая находится на втором этаже. И прихожу к выводу, что это слишком опасно. Недостаточно выступов, чтобы за них уцепиться. Выхода нет.

Я проверяю, есть ли поблизости кафе, открытое всю ночь, и нахожу только одно. Оно примыкает к заправочной станции. Я сажусь в машину и еду туда. Делаю радио громче, чтобы не уснуть. В новостях сообщают, что шансы на прекращение огня уменьшились. Шансы на региональную войну возросли. А кредитные компании понизили рейтинг Израиля. Время уже почти два, и кафе, к моему удивлению, полно людей. Даже есть небольшая очередь перед кассой. Я заказываю двойной эспрессо, сажусь и наблюдаю.

Есть вещи, которые можно увидеть лучше именно ночью. Нет гуляк. Это первое, что я замечаю. Нет добродушных пьяниц. Есть одна группа солдат в форме. Вероятно, остановились по пути с одной границы на другую. Один из них, рыжий в кепке, хлопает другого по плечу и говорит, громко, чтобы вся компания слышала: «Так что, брат, если кто-то попытается подкатить к твоей дочери и спросит ее, не садовник ли ее отец, она сможет сказать ему, что да. И заткнуть ему рот, нет?». Вся компания смеется, кроме «садовника». И их смех слишком громок для качества шутки.

Есть одна пара, которая шепчется. Возможно, это единственное время и место, где они могут встретиться, не будучи разоблаченными. А остальные люди, многие люди, одни. Со своим кофе. С глазами, подернутыми усталостью. Немного печальные. Может, они страдают от бессонницы? От кошмаров? Может, они тоже стояли, как я, перед запертой дверью этой ночью? Может, у них тоже есть дочь-военнослужащая, измотанная войной, которая не заканчивается?

Тот, кто оформлял кафе, сделал все, чтобы скрыть, что оно расположено на территории заправочной станции. Мешки с кофе из джутовой ткани лежат на высоких полках, между ними разбросаны большие плетеные корзины. Доска, на которой мелом, от руки, написано особое блюдо дня, висит над кассами. Большие растения отделяют зону отдыха. Манипуляция прозрачна, я даже не уверен, что цветы в горшках настоящие, и все же — это работает. И что-то во мне успокаивается. Я заказываю эспрессо за эспрессо, наблюдаю, подслушиваю. Размышляю. Ситуации, о которых я не хотел думать в последний год, потому что они были невыносимо печальными, внезапно возвращаются ко мне. В эти белые, длинные минуты в кафе нет ничего и никого, кто защитил бы меня от воспоминаний.

Чуть позже двух часов ночи в кафе входит девушка, которая мне откуда-то знакома. Она несет большой пластиковый ящик, размером с ящик для доставки из супермаркета, ярко-синего цвета, ставит его на стул, рядом с одним из столиков, а затем подходит сделать заказ на кассе. Она ждет, пока ее заказ будет готов. И все время бросает взгляды на ящик, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Что никто его не взял. Она получает свой эспрессо, высыпает в него пакетик сахара. Возвращается к столику, рядом с которым поставила ящик. И делает первый глоток. Это странно. Ощущение, что ящик сидит рядом с ней. Пьет с ней кофе. Половина ее тела повернута к нему. И время от времени она наклоняется к нему, как будто чтобы проверить, как он. Кажется, что то, что внутри ящика, ей настолько дорого — что сам ящик уже дорог ей.

При дневном свете у меня не было бы шанса заговорить с девушкой, которая выглядит так, без повода, но это ночь, и у меня нет сил на собственные мысли, поэтому я встаю и подхожу к ней.

— Привет, — говорю я ей.

— Привет, — отвечает она. Едва поднимая на меня взгляд.

— Можно спросить, что у тебя в ящике? — спрашиваю я. (Откуда такая наглость? — спрошу я себя позже, когда буду восстанавливать события и пытаться понять, как одно привело к другому. «От отчаяния», — ответит мне мое «я» по прибытии).

— Ты не хочешь знать, — говорит она.

— Я хочу, — говорю я.

— Тогда садись, — говорит она без энтузиазма. — Чего ты стоишь.

Я сажусь. И на минуту (или две, или пять, мое чувство времени текуче, как на картине Дали) мы не обмениваемся ни словом. Ящик тоже не издает ни звука. Хотя ощущение, что мы сидим втроем.

— Так что ты делаешь здесь посреди ночи? — спрашивает она наконец и поднимает на меня взгляд. Я не могу решить, карие у нее глаза или зеленые. И не могу вспомнить, откуда она мне знакома.

— Что я делаю здесь? — повторяю я ее вопрос.

— Да, — говорит она, не улыбаясь, — если ты хочешь, чтобы я рассказала, что в ящике, я должна узнать тебя немного до этого.

— Окей, — говорю я.

Пара, которая шепталась, встает и идет к выходу. Они не идут за руку, но пальцы его левой руки почти касаются пальцев ее правой руки во время ходьбы.

— Ты думаешь, они собираются заняться сексом сейчас? — спрашивает она.

Я проглатываю изумление от ее прямой, грубой речи. Даю ей скатиться вниз по горлу. И говорю:

— Да, я полагаю, что да. И я полагаю, что это будет в ее машине.

— Почему в машине? — удивляется она. — У них нет дома?

— Я полагаю, что... они не живут в одном доме, — говорю я.

— Изменщики, значит? — говорит она.

— Я полагаю, — говорю я.

— Фу, — говорит она — тоном, в котором мне неясно, циничный он или серьезный, — гадость, изменщики.

— Моя дочь заперла дверь на верхний замок, — говорю я.

— Что? — говорит она.

— Ты спросила, почему я здесь, нет? — напоминаю я ей. — Моя дочь-военнослужащая легла спать и заперла входную дверь на верхний замок, который можно открыть только изнутри. Я звонил ей, стучал в дверь, и ничего не помогло. Близнецы в школьной поездке. Так что они тоже не могут помочь. Мои друзья не ответили на сообщения, которые я им отправил. И так я оказался здесь.

— Так, по сути, ты застрял здесь, пока... твоя дочь не проснется? — спрашивает она.

— По сути, — отвечаю я.

— Облом, — говорит она.

— По крайней мере, эспрессо хороший, — говорю я.

— Сносно, — говорит она и делает глоток.

Группа солдат встает и уходит, как один человек. Вытряхивая себя и свое оружие наружу. Один из них подбирает сотовый телефон со стола и кричит вслед своему другу: «Компост, эй, астронавт, ты забыл свой телефон».

— Ты полагаешь, они собираются умереть? — спрашивает она. И смотрит на меня. Как будто мой ответ на этот вопрос критичен. Как будто я тот, кто решит их судьбу.

Я думаю про себя: светло-карие. Это цвет ее глаз. Настолько светлый, что почти кажется зеленым. И думаю также: где, черт возьми, мы встречались раньше. И думаю также: этот разговор сходит с рельсов, или это те рельсы, по которым едут ночные разговоры? И говорю:

— Не все умрут. Может, один.

— Кто из них? — спрашивает она.

— Не знаю, — говорю я. — Не уверен в этом.

— Мне кажется, рыжий, в кепке, — говорит она. — У него было лицо из серии «разрешено к публикации».

— Вот это да, — говорю я.

— Кстати, кое-чего не хватает в твоей истории, — говорит она. — Про запертую дверь.

— Чего не хватает? — говорю я.

— Где твоя жена во всем этом? — говорит она, — или ты из тех мужчин, которые вырезают свою жену из историй, когда говорят с девушкой в два часа ночи?

— Правда в том, что я из тех мужчин, которые... вдовцы, — говорю я ей. — Моя жена погибла в аварии два года назад. Скоро будет два года.

— Ой, — говорит она, и ее глаза немного округляются. — Прости, что... я не хотела... я соболезную.

— Спасибо, — говорю я.

— Я не верю, что сказала тебе сейчас «соболезную», — говорит она и слегка бьет себя по лбу. — Скажи, — она немного наклоняется ко мне, и я стараюсь, чтобы мои глаза не фокусировались слишком сильно на ее ключицах, которые обнажаются, — как тебя зовут, мы говорили?

— Не говорили. Томер.

— Тебе подходит Томер, — говорит она и протягивает мне руку, — очень приятно, Хила.

Ее рукопожатие нежное, как дуновение ветра. И это удивляет меня. Не вяжется с ее отрывистой, грубой речью.

— Мне тоже приятно, — говорю я.

— Так каково твое личное мнение, Томер? — продолжает она. — Какое клише во время шивы самое худшее: «чтобы вы не знали больше горя» или «да утешит вас Всевышний»?

— Легко, — говорю я. — Чтобы вы не знали больше горя. Ведь все знают, что горе длится и длится и длится.

— И длится, — добавляет она.

— Из всех, — говорю я, — «да утешит вас Всевышний» — самое приемлемое на мой взгляд. Не в значении Бога. В значении того, что ты отчаянно ищешь свое место в жизни после того, как кто-то близкий умер.

— В этом что-то есть, — говорит она, задумчиво. И после раздумья добавляет: — Но ничто на самом деле не утешает. Даже место.

— В этом что-то есть, — признаю я.

Мы молчим, и она кладет руку на синий ящик, как будто обнимая его. И я думаю: уже очень давно я не вел такого разговора. В котором можно сказать все. И невозможно знать, каким будет следующее сказанное предложение. Больше двух лет, если быть точным, я не вел такого разговора. И думаю также: она способна встать и уйти сейчас. Эта девушка. Она выглядит как кто-то, кто способен прервать разговор в секунду, неважно, насколько они откровенны. И думаю — она знакома мне давно. Не с последних лет. Я бы сказал, армия, но, несмотря на четыре-пять белых волосков, пробивающихся из ее гладких каштановых волос, она выглядит моложе меня. Так что нелогично, что мы были вместе в армии.

— Так что... с ящиком? — спрашиваю я. — Можешь рассказать мне?

— Мне нужно еще эспрессо для этого, — говорит она. — Ты можешь присмотреть за ним пока?

— С удовольствием, — говорю я.