Писательница Нурит Герц: «Если моя жизнь закончится, останутся те жизни, которые я написала»
Новая книга Нурит Герц «Книга, которая уже не будет написана» исследует парадокс между необходимостью помнить и желанием забыть. В произведении автор ведет диалог с вымышленным персонажем, страдающим деменцией, проводя параллели между личным кризисом идентичности и состоянием израильского общества.
«Книга началась с ужасных вещей, которые отдавались эхом в моей голове 7 октября», — говорит Нурит Герц о своем новом романе «Книга, которая уже не будет написана». Писательница и исследовательница литературы много лет преподавала в колледже Сапир в Негеве, поэтому была тесно связана со студентами и их семьями, жившими в окрестностях Газы.
«Семья Кедем, убитая в Нир-Оз, девочка, кричащая террористам: "Оставьте меня, завтра мне в школу" — эти картины не покидали меня. С одной стороны, я обязана забыть, но ведь нельзя. С другой стороны, нет выбора, кроме как забыть и продолжать жить. Об этом парадоксе я и написала — между необходимостью помнить и необходимостью забыть. Лучший способ превратить эти ужасающие картины в нечто, что уже произошло и прошло — это написать об этом. Все, что звучит в моей голове, превращается в историю, если это достаточно интересно. Я живу двойной жизнью — своей собственной и той, о которой пишу».
Между памятью и забвением
В «Книге, которая уже не будет написана» (издательство «Двир Кинерет Змора») Герц ведет своего рода диалог между собой и вымышленным персонажем — женщиной, страдающей деменцией. Они вместе задерживаются на тревожной израильской реальности, опираясь на литературные подпорки — стихи Натана Заха, Хаима Гури и Давида Авидана, а также Иегуды Галеви и Лорки. В книге деменция — это не только неврологическое состояние, но и душевное, экзистенциальное, а возможно, и национальное. Это женщина, у которой почти нет доступа к тому, кем она была, и которая находится в кризисе идентичности. Аллегория довольно ясна.
«Идентичность состоит из наших воспоминаний и мечтаний, из того, что мы делаем сейчас. Идентичность — это время, это наша биография», — говорит Герц. «Если у нее нет прошлого и нет будущего, и она не живет во времени, ее идентичность исчезает».
«Сегодняшнее поколение живет настоящим»
Герц (85 лет) родилась в Иерусалиме. Она написала докторскую диссертацию по литературе в Тель-Авивском университете, преподавала в академии и публиковала исследовательские книги по литературе и кино. В 1963 году она встретила в Париже писателя и журналиста Амоса Кейнана, и у них родились две дочери — журналистка и писательница Шломцион Кейнан и певица Рона Кейнан. Сегодня Герц живет в Моца-Илит, в доме своих родителей. К прозе она пришла, когда решила рассказать о своей матери Дворе, и вместе они написали в 1997 году книгу «К тому, что исчезает». Уже тогда Герц сформировала жанр, сочетающий документалистику и вымысел, с которым она так отождествляется; она умеет брать исторические и биографические материалы и превращать их в живую историю. В 2008 году она опубликовала книгу «По собственному желанию: четыре главы из жизни Амоса Кейнана», а затем «Море между мной и тобой» о поэтессе Рахели.
Обычно вы пишете о реальных персонажах. Почему?
«С одной стороны, я живу в реальности, и у меня нет к ней претензий. Она в порядке, позволяет мне хорошо жить, и в ней есть интересные вещи. Зачем обязательно убегать в вымысел и концентрироваться на чем-то, чего нет? С другой стороны, сама реальность недостаточно интересна, а как же воображение? Как же парение, воспоминания, тоска, как же все то, что за пределами? Поэтому я беру персонажа из реальности, но также позволяю ему парить над ней».
У вас есть мысли о деменции, слабоумии, старости?
«Если бы у меня не было таких мыслей, я бы об этом не писала. Но я говорю себе то же самое, что говорю своей героине — не волнуйся, потому что просто потихоньку все исчезнет и закончится в любом случае. О чем беспокоиться? А если моя жизнь закончится, останутся те жизни, которые я написала».
Ваша героиня, какой бы отрешенной она ни была, все равно ходит на демонстрации.
«Она не совсем глупая, иначе о ней нельзя было бы написать. Я создала ее, чтобы достичь того места, где человек и знает, и забывает. Я поместила человека в изолированную камеру, хотела дать ей это экзистенциальное одиночество. Она заброшена в мир и собирается его покинуть, и между этим и тем — что она делает? Как она справляется? Проблема в том, что я начала жить в период, который был пределом мечтаний: мы жили повседневной жизнью, но знали, что есть возможность другого общества, лучшего, справедливого, своего рода конца времен. Этим мы жили. Потом произошла революция и было создано государство, и мы увидели, к чему привели эти мечты. Сегодняшнее поколение, моих дочерей и моих учеников, живет в настоящем — без мечтаний. Нет мечты о другом обществе. Мне это кажется немного ограниченным, закрытым».
Распад общества
Израильское бытие пропитано в книге. Распад сознания героини выглядит как аналогия распада израильского общества.
«Может быть, разложение — это звучит чуть слабее. Объединяющий дух исчез. Когда-то была общая цель внутри всего этого безумия. Были левые, правые и все варианты — и было нечто общее, объединяющее. Сегодня этого нет. Я не чувствую, что я и Итамар Бен-Гвир из одного народа, даже не одной расы. Думаю о своей матери, которая репатриировалась в страну в 1933 году из Польши, прибыла в Яффо и увидела нечто иное. На этом я выросла — строить здесь новое общество, которое сидит на своей земле, с национальной идеологией, которая также является человечной и социальной. Это целое было разрушено».
Что здесь будет?
«Будет замечательно, я хочу хеппи-энд для этой истории. Вопрос в том, какова сила и каковы возможности объединения тех, кто не верит в пришествие Мессии».
Вы пишете в книге также о катастрофе, обрушившейся на Газу.
«Я занималась палестинским кинематографом, написала об этом книгу, и все фильмы, которые я знаю, были у меня в голове — о ситуации, которая была до 7 октября и, возможно, привела к нему. Например, фильм Рашида Машарави о семье в лагере беженцев, который начинается плохо, когда нечего есть и ситуация тяжелая, а потом происходит нечто еще худшее — забирают сына. А потом один из них погибает. Все только ухудшается, у этого нет дна. Это отражает тамошнюю реальность — жизнь без дна, от каждого зла становится еще хуже, и ты не знаешь, когда это закончится».
Вы все еще верите в возможность мира?
«Обязана верить. Иногда я говорю, что мы пришли в нехороший район, нас здесь не хотели, сионистская мечта — это не их мечта. Но годы мы верили, что сможем протянуть руку и пойти на компромисс о двух государствах. Это еще не произошло, но, возможно, еще произойдет. Зачем полностью терять надежду?».
Герц сейчас пишет детскую книгу для своего внука и продолжает работать над следующим произведением, у которого еще нет названия, но в нем есть продолжение ее диалога с мертвыми.
«Я начала разговоры с Хаимом Гури и даже с Бахом — почему эта одышка в его произведениях, он всегда куда-то бежит, и у тебя тоже перехватывает дыхание».
У вас есть тоска по вашим умершим?
«По Амосу, безусловно, я постоянно слышу его реакцию. В нем была смесь ненависти и любви. Он говорил: "Я человек ненавидящий. Есть вещи, которые я ненавижу, есть вещи, которые я презираю, есть вещи, которые я не могу выносить — но все это из любви". Все всегда спрашивали меня, как я с ним живу, но правда в том, что это было легко, потому что в глубине души он был добрым человеком».
