Когда любая попытка внести вклад превращается в самооговор
Не нужно выбирать между здоровьем и вкладом. Ведь в конечном счете потеря трудоспособности — это не потеря ценности. И человек, не способный работать на полную ставку, не обязательно является человеком, не способным приносить пользу.
Подумайте о Шмулике, успешном инженере-программисте. В течение двадцати лет он разрабатывал сложные системы, руководил командами и решал проблемы, которые никто другой не мог решить. До того дня, когда он заболел. Тяжелое хроническое заболевание. Целыми днями он не может встать с постели. Он не способен сосредоточиться более чем на десять минут подряд. Даже длительное сидение — невыполнимая задача. Врач по профзаболеваниям осмотрел его и пришел к однозначному выводу: полная потеря трудоспособности. Навсегда.
Его страховая компания приняла иск. Теперь он получает ежемесячное пособие в размере 75% от своей зарплаты. И нет, это не ошибка. В большинстве полисов страхования от потери трудоспособности компенсация ограничена примерно 75% от застрахованной зарплаты. Почему? Чтобы обеспечить финансовую сеть безопасности, не создавая стимула, при котором выгоднее не работать. Поэтому, по крайней мере на бумаге, даже те, кто признан полностью утратившим трудоспособность, все еще имеют право работать и зарабатывать в объеме, не превышающем разницу — 25% в случае Шмулика. Разумеется, в соответствии с условиями их полиса.
А Закон о равных правах для людей с ограниченными возможностями, со своей стороны, не предполагает, что тот, кто утратил способность зарабатывать на жизнь, перестал быть ценным. Напротив. Закон обязывает работодателей рассматривать разумные приспособления, если они не налагают необоснованного бремени, и государство даже участвует в финансировании этих приспособлений во многих случаях.
Помимо грустной истории, до сих пор дело звучит довольно логично. Инженер уже не способен работать восемь часов в день. Даже четыре — нет. Но раз или два в неделю у него есть два хороших часа. И в эти два часа он все еще способен просмотреть код, проинструктировать молодого сотрудника, проконсультировать в Zoom, помочь в решении проблемы, над которой другие ломают голову уже неделю. И здесь возникает парадокс. Вопрос о том, сможет ли Шмулик это сделать, — это уже не только медицинский вопрос, а невозможный выбор. Потому что все, что он сделает, может быть истолковано неверно.
Полная потеря трудоспособности — это страховая категория, а не утверждение о том, что человек утратил всю свою ценность. С точки зрения работодателя, сохранившиеся способности — это доказательство того, что стоит найти приспособление, которое позволит ему продолжать вносить вклад. С точки зрения страховой компании, те же самые способности могут вызвать вопросы: может быть, его состояние не такое тяжелое, как было определено? И так рождается одна из самых странных ловушек, которые можно себе представить. Чтобы доказать, что он утратил трудоспособность, человек должен показать, что он не способен делать. Чтобы продолжать быть продуктивным человеком, он должен показать, что он способен делать. И любое доказательство в одну сторону может быть использовано как доказательство против него в другой.
Это не просто принятие решений в условиях неопределенности. Это решение в условиях двусмысленности — самое сложное решение. А двусмысленность не только создает тревогу, она также создает избегание. Когда мы не знаем, что разрешено, а что запрещено, мы предпочитаем не делать ничего. Речь не идет о слабости или лени. Это рациональная реакция на кривую структуру стимулов. Если ошибка в одну сторону может стоить вам пособия, на которое вы живете, а ошибка в другую сторону стоит «всего лишь» идентичности и смысла — избегание является логичным выбором. Возможно, поэтому адвокаты в этой области рекомендуют избегать любой деятельности, даже если полис это позволяет, чтобы не давать «боеприпасов» страховой компании.
То, что называется: человек не потерпел неудачу. Потерпела неудачу система. И так, вместо того чтобы поощрять людей вносить вклад в меру своих возможностей, система поощряет их полностью прекратить вносить вклад. Из-за двусмысленности, а не из-за отсутствия компетенции. И эта двусмысленность дорого обходится всем нам. Работник теряет гораздо больше, чем потенциальный доход. Он теряет профессиональную идентичность, которая строилась годами, чувство собственного достоинства, причину вставать по утрам — в те дни, когда можно встать. Но исследования показывают, что адаптированная работа может быть терапевтическим фактором. А принудительная бездеятельность ухудшает состояние как физически, так и психически.
И ирония заключается в том, что система, которая страхует наше здоровье, в конечном итоге причиняет нам вред. Работодатель теряет скрытые знания, накопленные за годы, которые очень трудно приобрести на тендере или заменить при быстром найме. И предельный вклад двух часов Шмулика особенно высок, а его стоимость для работодателя относительно невелика. Это лучшая сделка, которую он не может заключить. А государство теряет налоговые поступления, тратит больше на здоровье людей, которые были принудительно исключены, и создает устойчивый механизм: каждый, кто видит Шмулика, усваивает урок. Даже страховая компания проигрывает: предположение о том, что застрахованный ошибается, пока не доказано обратное, влечет за собой иски, удорожает судебные разбирательства и обрекает застрахованных на более длительную зависимость от пособия. И это особенно странное равновесие: ни один игрок не выигрывает от двусмысленности, и все же она сохраняется.
Все это потому, что мы любим ярлыки. Они просты и утешительны. Трудоспособен или нет. Но люди — это не проценты. Можно решить сложную математическую задачу и не быть способным просидеть десять минут в офисе, писать код в течение часа и не функционировать два дня после этого. А наши системы все еще требуют от нас выбрать коробку. Но современная медицина полна людей, которые находятся посередине, и бинарное мышление упускает их всех. И это уже не только проблема потери трудоспособности. Ирония в том, что сама система не стремится к такому положению дел. Но между декларацией и реальностью лежит пропасть.
Однако это не обязательно должно быть так. И даже не нужно менять размер пособий или медицинские определения, чтобы изменить ситуацию. Нужно просто определить правила. Вместо того чтобы люди гадали, нужно заранее установить четкие границы: какие виды деятельности не нарушают права, сколько часов разрешено работать и в чем, что считается реабилитацией, а что занятостью, что требует отчетности, а что нет. И главное — обязаться, что тот, кто действует в рамках этих границ, не должен будет объясняться. Как только границы ясны, не нужно выбирать между здоровьем и вкладом. Ведь в конечном счете потеря трудоспособности — это не потеря ценности. И человек, не способный работать на полную ставку, не обязательно является человеком, не способным приносить пользу.
Вопрос не в том, сколько процентов ставки осталось у человека. Вопрос в том, каким обществом мы хотим быть: таким, которое позволяет тем, кто не трудоспособен на сто процентов, продолжать вносить вклад и сохранять смысл, без того чтобы любая попытка внести вклад превращалась в самооговор, или обществом, которое отправляет домой всех, кто больше не вписывается в удобный шаблон, называемый «должность». Сегодня это всего лишь проблема Шмулика. Но завтра это может стать нашей проблемой.
Автор — эксперт по поведенческой экономике и принятию решений, преподаватель школы психологии имени Баруха Ивчера в Университете Райхмана.
