Ронит Элькабец: наша последняя кинозвезда, чья пустота ощущается спустя десятилетие
Спустя десять лет после ухода Ронит Элькабец израильский кинематограф продолжает чувствовать её отсутствие. Она была не просто актрисой, а уникальным культурным явлением, чья харизма, восточный феминизм и творческое влияние сформировали облик современного израильского кино.
Прошло десять лет с тех пор, как ушла из жизни Ронит Элькабец, и израильскому кинематографу её катастрофически не хватает. Не то чтобы у нас не было талантливых актрис — Дана Ивги, Реймонд Амсалем, Женя Додина, Аси Леви, Джой Ригер, Эвелин Хагоэль, Рита Шукрун, Нета Рискин — но ни одна из них не обладает тем магнетическим присутствием, которое превращало каждый фильм с участием Элькабец в настоящее событие. Она была нашей последней настоящей кинозвездой, и с её уходом исчез тот особый блеск, сопровождавший её повсюду. Исключительность, неразрывно связанная с понятием «звезда», принадлежала ей безраздельно, уступая лишь Гиле Альмагор (да продлятся её дни), ставшей первой кинозвездой Израиля.
Некрологи, написанные после её преждевременной кончины в возрасте 51 года, часто сравнивали её с Гретой Гарбо. Это сравнение рождалось из загадочности, которую излучало её лицо, порой вызывавшее тоску по какой-то глубинной человеческой искре. Эта искра стала ярче в её поздних работах, когда она трансформировалась из образа темной, магической женственности, архетипа «женщины-дьявола», в репрезентацию восточной, периферийной женственности. Это был путь от мифического к земному. Однако при взгляде назад разница между ней и Гарбо становится очевидной. Элькабец ушла внезапно — немногие знали о её болезни. Гарбо же ушла на покой в 36 лет после провала фильма «Двуликая женщина» и прожила в блестящем одиночестве до 1990 года.
Смерть Элькабец стала сокрушительным ударом по израильскому кинематографу и культуре в целом. Не говоря уже о Франции, где её считали своей актрисой во всех отношениях. С момента её ухода кажется, что дух Элькабец преследует наше кино — она присутствует в своём отсутствии. Я часто ловлю себя на том, что смотрю фильм и невольно представляю в нём её образ. Можно ли думать о чудесной ленте «7 благословений», не представляя Элькабец в роли одной из женщин большой марокканской семьи? Можно ли размышлять об этом фильме, написанном Реймонд Амсалем и Элинор Села, не вспоминая основополагающую трилогию Ронит и Шломи Элькабец, в центре которой стояла Вивиан Амсалем? Кажется, мало в истории кино случаев, когда персонаж так неразрывно сливался с актрисой.
Ронит Элькабец была не просто присутствием, она была явлением. Она стала голосом новой восточной женственности, прорвавшейся в 90-е годы, прежде всего благодаря фильму Ханы Азулай-Хасфари «Шхур» (1994). Азулай-Хасфари и Элькабец воплотили там два полюса: стремление оторваться от корней и аутентичную идентичность, воспринимаемую как магическая сила и угроза. В этом фильме Элькабец выглядела так, будто сошла с экрана немого кино: её глаза, приковывающие внимание, накладывали заклятие на любого, кто смотрел прямо в них.
Но Элькабец была не только кинозвездой, но и соавтором одного из самых значимых проектов в израильском кино — трилогии о Вивиан Амсалем: «И взял ты себе жену» (2004), «Шива» (2008) и «Гет — процесс Вивиан Амсалем» (2014). Можно задаться вопросом: продолжали бы мы следить за историей хайфской парикмахерши, годами борющейся за развод, если бы не смерть Элькабец, которая уже была больна во время съемок третьей части? «Гет» стал, к сожалению, её последним фильмом, хотя она успела сняться во французском сериале в роли премьер-министра.
Появились ли с тех пор творцы масштаба Ронит и Шломи Элькабец? Можно ли указать на значимый женско-восточный кинопроект со времен той трилогии? Ответ — да, и это «Черные тетради», монументальное документальное произведение, созданное Шломи после смерти сестры. Проект, состоящий из домашних видео, дневников и закулисных съемок «Гета», стал меланхоличным свидетельством фатального творческого союза брата и сестры.
Элькабец была и иконой восточного феминизма, возглавляя движение «Ахоти» («Сестра»). Сегодня трудно представить актрис, унаследовавших её место в этом дискурсе. Через несколько лет после её смерти вышли две важные исследовательские книги об израильском кино — «Следы грядущих дней» и «Реквием по миру». На обложках обеих красовалась фотография Элькабец. Это лучшее доказательство того, что она не просто представляла израильское кино — она и была этим кино. Её взгляд на этих обложках излучает вызывающую силу, меланхоличную интровертность и боль. Вся восточная история — в одном выражении лица.
Ронит Элькабец была звездой, пронесшейся по ландшафту нашего кино. Как и Михаль Бат-Адам, она стала центральным режиссером, утвердившим автобиографический дискурс в женском кинематографе. В десятилетнюю годовщину её смерти трудно найти кого-то, кто стал бы столь же влиятельной фигурой, чьи персонажи слились с её экстравагантным, загадочным и притягательным внеэкранным образом. Сегодня, как и десять лет назад, можно констатировать: Ронит Элькабец была уникальным явлением в нашей культуре.
