Смертная казнь: чего на самом деле добились инициаторы закона?
Закон закрепляет нормативное различие между обвиняемыми арабами и евреями, совершившими убийство по националистическим мотивам, устанавливая дискриминационные правила для идентичных деяний. Кроме того, он существенно ограничивает свободу маневра политического эшелона в будущих сделках по освобождению заложников, исключая возможность амнистии для террористов с «кровью на руках».
Трудно переоценить масштаб бури, вызванной законом о смертной казни для террористов, принятым на прошлой неделе в Кнессете. Кажется, нет ни одного профессионального, оборонного, юридического или международного органа, который не выразил бы оговорок по его поводу, и нет ни одного аспекта, который не подвергся бы критике. Закон закрепляет дискриминацию между арабами и евреями и устанавливает исключительную процедуру: вынесение смертного приговора без требования единогласия, ускоренное исполнение в течение 90 дней и значительное сокращение механизмов проверки, надзора и отсрочки. Документ обещает сдерживание и возмездие, игнорируя предупреждения органов безопасности о том, что он может достичь обратного эффекта: повысить мотивацию к совершению терактов и стимулировать похищения людей для торга и предотвращения исполнения приговора.
Прежде всего, закон претендует на установление обязательной смертной казни для террористов, но делает это лишь для видимости. Помимо того факта, что он вообще не распространяется на террористов 7 октября, вопреки тому, как его представляли общественности, при детальном чтении выясняется, что он не устанавливает обязательную смертную казнь в строгом смысле слова. Хотя она определяется как «обязательная», на практике ее можно обойти. В законе нет механизма, гарантирующего, что она действительно будет назначена или что приговор будет приведен в исполнение. И до него в определенных случаях можно было выносить смертные приговоры, но на практике, за исключением единичных случаев, этого не происходило. В законе нет ничего, что меняло бы эту реальность.
И все же, с точки зрения инициаторов закона, во главе с министром Итамаром Бен-Гвиром и депутатом Кнессета Лимор Сон Хар-Мелех, даже если сама смертная казнь не будет реализована, закон служит нормативным инструментом для продвижения дополнительных целей. Именно в период резкого роста насилия со стороны евреев против палестинцев в Иудее и Самарии, вместо того чтобы осудить эти действия и сдерживать исполнителей, закон исключает их и дает им политическую поддержку.
Во-первых, закон закрепляет нормативное различие между обвиняемыми арабами и евреями, совершившими убийство по националистическим мотивам. Он устанавливает разный закон для идентичного деяния и оформляет его дискриминационным образом: он направлен только против палестинцев и исключает еврейский терроризм. Значение этого не только юридическое, но и нормативное. Фактически закон заявляет, что когда деяние совершается евреями, его тяжесть иная. Он создает ценностную иерархию, которая косвенно придает частичную легитимность насилию такого типа.
Во-вторых, закон ограничивает свободу усмотрения политического эшелона и ужесточает позиции в отношении будущих сделок по заложникам. Он устанавливает жесткую линию, почти полностью исключающую возможность освобождения террористов с «кровью на руках» в обмен на израильских заложников, даже когда для этого существует оборонное или гуманитарное обоснование. Тем самым министру Бен-Гвиру удалось закрепить в законе свою позицию и позицию членов его партии, превратив ее в обязывающие рамки, которые ограничат способность правительства принимать решения по вопросу заложников в будущем.
Более того, даже петиции, поданные в Верховный суд с требованием отмены закона, служат его инициаторам. Для них это «выигрышный» ход при любом сценарии: если петиции будут отклонены, закон останется, а если он будет отменен, у них появится еще один повод для нападок на суд и укрепления нарратива о Верховном суде как о силе, блокирующей «волю народа». Так или иначе, результат служит им.
Верховный суд не сможет игнорировать существенные недостатки закона. В то же время уже сейчас заметен разрыв между законом и фактической политикой: высокопоставленные израильские официальные лица действуют на международной арене, пытаясь отразить резкую критику, и поясняют, что закон, как ожидается, будет отменен Верховным судом и что в любом случае нет реального намерения претворять его в жизнь. Так создается парадоксальная ситуация: закон, декларирующий жесткую линию внутри страны, соседствует с усилиями по смягчению его значения вовне. В рамках этого противоречия, с точки зрения инициаторов, законодательство, которое отдаляется от международных норм, создает ожидаемые трения с государствами и международными институтами, и такие трения можно использовать. Это позволяет укрепить нарратив «Израиль против всего мира» и еще больше расширить пространство для маневра внутри правительства, игнорируя внешние ограничения, даже ценой углубления изоляции Израиля.
В конечном счете, заявленные цели закона — сдерживание и возмездие — вовсе не достигаются с его помощью. Это закон, который не решает проблему безопасности и не меняет юридическую реальность. Он выражает не силу, а капитуляцию перед логикой ярости и мести, и дает врагам Израиля именно ту победу, которой они стремятся достичь. По-настоящему важный вопрос заключается не в том, заслуживают ли террористы-убийцы смерти, а в том, каким государством хочет быть Израиль. И ответ, вытекающий из закона, вызывает особую тревогу.
Д-р Тами Канер — руководитель направления права и национальной безопасности Института исследований национальной безопасности (INSS).
