«У меня дома был мужчина, красивый как цветок. В "Габиме" все были с горбом, не на кого было смотреть»

Сцена всегда была вторым домом для Лии Кениг, а иногда даже первым, но последние годы научили «первую леди» израильского театра тому, что ни в чем нельзя быть уверенной. Сначала была пандемия коронавируса, которая нарушила всё и парализовала театр, затем — резня 7 октября, а теперь — войны против Ирана. Когда в последние недели осколки и взрывная волна от ракет дважды поражали окрестности театра «Габима», Кениг почувствовала, как отчаяние начинает овладевать ею.

«Нужны железные нервы, чтобы пройти через то, что происходит здесь сейчас, — говорит она. — Здесь всё закрыто, театра нет, и кто знает, что будет завтра. Скажи мне, есть ли в мире еще один народ, который проходит через такое? Каждый раз ты думаешь, что это будет последняя война — и оказывается, что ты ошибаешься, и тебя ждет еще много других».

Вчера, когда я увидела по телевизору, что рядом с «Габимой» упал еще один осколок, я была в стрессе, в замешательстве. Я пережила подобный период, когда была маленькой девочкой во время Второй мировой войны и бежала вместе с мамой. Мама взяла только маленькую сумку с несколькими платьями. Мы в панике покинули Кишинев и добрались окольными путями до Узбекистана. Эта война — очень болезненная тема, потому что, по сути, мое детство пошло прахом. Я надеюсь, что детство детей, которые растут здесь сегодня, не пойдет прахом.

Меня иногда спрашивают, какими были дни рождения в доме отца, каким был дом — а мне нечего рассказать. У меня не было дней рождения. Мы все время были в режиме выживания, а мой отец умер, когда я была маленькой. С тех пор как я репатриировалась в страну, я прошла здесь все войны — Шестидневную, Судного дня и еще много операций со всякими странными названиями. Иногда мне кажется, что я родилась под знаком войны».

— Вас беспокоит попадание рядом с «Габимой»?

«Я не нервничаю из-за того, что случилось с театром, это исправят. Я нервничаю из-за того, что мир не может успокоиться после такой войны. Когда они думают сложить оружие и жить в тишине, созидать, наслаждаться пейзажем, весной? Самое красивое время года, когда цветут цветы и эта сумасшедшая зелень появляется повсюду. Вдруг взрывы и бомбы, и когда ты идешь по улице, ты не знаешь, что в тебя попадет».

— Вы боитесь иногда?

«Конечно, я боюсь, как и все, и думаю о том, что будет, если сюда упадет ракета. Я иногда не засыпаю от страха, что это случится. Я очень не люблю звук предупреждения и сирены. Бумы я уж точно не люблю, но мы боимся и продолжаем идти дальше с высоко поднятой головой, до следующей войны и до той, что за ней. У меня дома есть МАМАД (защищенная комната), и в моем возрасте это большое преимущество, потому что мне не нужно много ходить, когда я и Шакира — очаровательная помощница, которая мне как дочь — слышим сирены.

У меня есть пожилые друзья, которым нужно спускаться на несколько ступенек, чтобы добраться до убежища, а у них нет сил. Если бы у меня не было МАМАДа, я бы оставалась дома и не спускалась в убежище с ходунками. Лестницы в убежища такие узкие, что по ним трудно спускаться. У меня разрывается сердце от истории двух стариков из Рамат-Гана, которые погибли, когда у них не было сил добраться до МАМАДа. Я думаю о них, и мне хочется плакать. Грустно, сколько молодых ребят 18–19 лет ушло в эту последнюю войну. В нашем доме был 20-летний мальчик, который погиб, и мое сердце разбито. Молодые, красивые ребята, у которых вся жизнь была впереди — ушли».

— Так что же вы делаете весь день? Смотрите новости?

«Вчера вечером были предупреждения, поэтому я почти не спала, а сегодня утром досыпала. Когда я встала и умылась, у Янива (исследователь театра доктор Янив Гольдберг, близкий друг) были занятия через Zoom, так что я в них поучаствовала. К нашему счастью, помех не было. Сказать тебе, что я была в восторге от этого? Нет, но он говорил о литературе и очень интересных вещах на идише, и это было мило.

Сюда, конечно, приходят друзья, мне очень повезло (гройсе мазл), что есть ребята, которые осмеливаются приходить ко мне. Сирена или не сирена — они приходят. Но и они боятся выходить из дома, и я их понимаю. Я смотрю новости, но это все время одна и та же история (де зелбе майсе). Все все время комментируют одни и те же вещи, и им нечего сказать нового».

— Вы, должно быть, очень скучаете по возвращению к игре.

«Мне тяжело без театра, но мне тяжелее от войны. Я бы отказалась от театра, чтобы в мире больше не было войн, уж точно не у нас. Мне очень не хватает встречи со зрителем. Кто знает, когда откроются снова? Какая разница, любит ли меня публика — а я знаю, что она любит — только когда всё будет открыто, магия театра сработает, и я оживу. Публика — это то, что оживляет тебя, то, что поднимает тебя и заставляет улыбаться. Когда она приходит в театр, я стараюсь не быть жалкой (небех), а быть лучшей из лучших.

Я ужасно хочу играть, но я думаю о публике. Скажи мне, кто придет в такие дни смотреть театр? 10 человек, может быть, 20. Если люди придут сейчас в театр, они будут великими героями. Я бы не осмелилась. Зачем рисковать? Я ведь тоже не хожу только на своих ногах — мне нужны ходунки, а это опасно. Если скажут возвращаться играть, я не скажу, что не пойду, но я буду обеспокоена. Если мне придется бежать, когда будет сирена, я не смогу. Мне нужно будет, чтобы кто-то мне помог. Что поделать, мы ненормальные и вместе с тем великие герои».

Травма 7 октября не отпускает 96-летнюю Кениг. «Когда я вижу по телевизору людей, которые были убиты или зарезаны, или их семьи, мое сердце разрывается, — говорит она. — Это была ужасная война, рожденная из зла и ненависти, и даже сейчас, когда гибнут солдаты, я плачу. Мы думали, что прошли темные времена погромов против евреев, но 7 октября было настоящим погромом. С тех пор как это случилось, люди снова и снова спрашивали меня о Холокосте, хотели знать, как можно преодолеть и подняться после такой огромной катастрофы. Но нет места для сравнения между маленькой девочкой, которая убегает со своей мамой почти 90 лет назад, и тем, что произошло сейчас. Разница огромна».

— Бушующий сейчас антисемитизм напоминает вам антисемитизм тех времен?

«Он меня злит, и он только растет, и напоминает мне о том, что было когда-то, и до чего это может дойти. Но наша страна победит всё, в том числе и антисемитизм».

— Кто знает, может быть, еще будет мирное соглашение.

(Смеется) «Нужно было заключить с ними соглашение до бомб. Почему не заключили соглашение до войны? Во время Второй мировой войны мы знали, что если останемся и не убежим, нас убьют, поэтому мы убежали. Здесь нас не предупредили. Вместо того чтобы покончить с бомбами, каждые несколько лет это возвращается. Но я все же оптимистична, что что-то изменится».

О политике Кениг говорить не готова. «Когда я и Цви (Штульпер, ее покойный муж) репатриировались в страну, мы сказали: "Мы в этом не разбираемся и не вмешиваемся", — говорит она. — Я никогда не выражала политических взглядов. Это не моя роль, и это также не помогает. С тех пор как я покинула коммунистический режим в Румынии, я не говорю о политике, потому что знаю конец. Сегодня кричат, а завтра будет что-то другое. Я также решила, что в любом случае не поможет, если я буду говорить. Мне говорят, что демонстрации помогли освобождению заложников в Газе — значит, помогли, и я рада».

Кениг родилась в городе Лодзь в Польше, в семье актеров. Ее мать, Дина Кениг, была уважаемой актрисой в Польше и Румынии. Ее отец, Оскар Йосеф Камень, и дядя были членами Виленской труппы («Ди Вилнер трупе»). В период Холокоста во время Второй мировой войны Лия и ее мать жили в Черновцах на Украине и в Бессарабии в Молдове, а затем бежали в Советский Союз, в район советского Узбекистана. Ее отец остался со своей труппой в Польше в период Холокоста и умер от болезни в 1942 году. После этого ее мать вышла замуж во второй раз за актера Ицхака Хависа, который вырастил ее как свою дочь. После мировой войны семья обосновалась в Румынии.

Вопреки желанию матери, Кениг начала изучать актерское мастерство в Академии искусств в Бухаресте и начала выступать с юных лет в Еврейском театре города, где добилась особенно большого успеха, исполнив роль Анны Франк. «Родители боялись, что я буду посредственной актрисой, — улыбается она. — Мама также не хотела, чтобы говорили, что у меня толстые ляжки (пулкес), а они у меня были. Моя бабушка, которая кормила меня, слава Богу, говорила, что маленькая девочка должна расти, и что легкие (линглех) должны быть окутаны жиром. Когда я проходила прослушивания на роли, там были девушки (мейдлах) красивее меня, но моя мама говорила мне: "Лияле моя, из всех этих милашек с красивыми лицами (шейне поним) и красивыми фигурками (шейне писелех), только ты будешь актрисой. Только тебя будет слышно даже с последнего ряда в зале"».

В Румынии Кениг встретила актера Цви Штульпера, с которым разделила 50 лет большой любви, пока он не умер от рака. «Цви тоже надеялся, что здесь не будет войн, особенно после того, как он страдал в концлагере Вапнярка, — говорит она. — Здесь нам пришлось бороться за дом, за карьеру и за то, чтобы выучить язык. У нас были всякие войны, но войны за существование, а не с бомбами».

Кениг сыграла почти в 200 спектаклях за свою славную карьеру — почти все в театре «Габима». В последний год она блистала в спектаклях «Что-то хорошее» и «Марципаны». «Сейчас должно было быть четыре-пять их показов, и они были отложены, — говорит она. — Пока о возвращении не говорят, но мы подождем».

— Если мы смотрим вперед — есть ли режиссеры или актеры, с которыми вы еще хотите поработать?

«Сейчас много молодых актеров, с которыми я еще не играла, и это будет удовольствием. Всегда приятно обновляться и знакомиться с молодым и талантливым поколением, которое приходит в театр, но если каждый раз будет такая беда (брох) — я не успею. Я работала с лучшими режиссерами здесь, но есть и новые режиссееры, такие как Ноам Шмуэль, художественный руководитель, с которым я была бы рада поработать».

— Вам нравится титул «Первая леди израильского театра»?

«Это, безусловно, приятно, хотя королев много. Я, правда, получила Премию Израиля, но эту печать мне поставила публика. Когда это случается и публика заливает тебя любовью, ты говоришь, что все эти усилия того стоили. Не деньги, а это признание, эта безграничная любовь».

— Кто унаследует ваш титул?

«Есть несколько хороших актрис, но я не смею сказать, кто из них, потому что они убьют меня, если я не скажу, что это они», — смеется она. «Лучше пусть все думают, что они наследницы».

— Страшно быть 96-летней?

«Возраст меня не пугает, но он существует, и я его чувствую. Я знаю, что уже есть роли, которые я не могу играть и которые мне также не дадут, поэтому я довольствуюсь тем, что есть. Конечно, я боюсь, что придет день, когда меня не будут приглашать в состав, и мне придется сидеть дома. Я знаю, что однажды всё закончится, ничего не поделаешь. Если это случится (что я умру) — пусть это случится в один миг. В один бум. Пока что я относительно здорова, за исключением ног, которые не тянут, и я все еще помню тексты».

— По кому вы больше всего скучаете?

«По маме, папе, бабушке и больше всех по мужу, Цви. Из подруг я очень скучаю по Дворе Кейдар. Я очень ее любила. Она была мудрой женщиной и действительно отличной актрисой. У меня были очень успешные родители как актеры и как люди — моя мама Дина начала свою карьеру как чудо-ребенок, а мой отец Йосеф Камень был знаменитым актером. Но, к сожалению, между ними произошел кризис».

— Кстати об отношениях, ваши с Цви длились около 50 лет. Это помогло избавить вас от нежелательных ухаживаний или, что еще хуже, сексуальных домогательств, когда вы были молодой актрисой в «Габиме»?

«Меня не домогались. Когда я пришла в «Габиму», меня приняли очень хорошо, и я уже была замужем. Какие мужчины были тогда? Все уже были пожилыми. У меня дома был такой красавец-мужчина, красивый как цветок. Так что не было причин на них смотреть. Все они были старыми хрычами (алте какерс). Они также не были такими уж мужчинами. Почти у каждого был какой-то горб, и я вообще не смотрела».

После отношений со Штульпером вторые по продолжительности отношения у нее, конечно, с театром. За эти годы она воплотила бесчисленное количество культовых персонажей, но у нее есть свои фавориты. «Больше всего я помню "Мамашу Кураж", "Визит старой дамы", "Труд жизни" с чудесным Нисимом Азикри, "Лавочку", "Что делать с Дженни" и "Путеводитель по Варшаве". У меня были бесконечные хорошие роли, и почти все они были шлягерами».

— Какой момент пика больше всего запечатлен в вашей памяти?

«Получение Премии Израиля и момент, когда я зажигала факел. Было много людей на церемонии, где я получила почетную докторскую степень Института Вейцмана, большинство из них — люди, которые принесли миру изобретения и значимые вещи. Я была очень тронута, когда они подошли ко мне, делали комплименты и говорили, что любят меня. Я говорила: где я и где они, но они так не считали. Они поздравляли меня так, будто я изобрела самое важное изобретение в мире. Это возвысило меня. Иногда я смотрю на фотографии и поздравления с той церемонии, и это до сих пор меня очень трогает. Они великие ученые, а я всего лишь актриса.

Меня всегда спрашивают, что для меня Премия Израиля? Она заставила меня почувствовать, что меня приняли как гражданку и как актрису в Израиле, что государство ценит меня. Я получила много наград, и каждая такая награда согревает душу, но моя самая большая награда — это любовь публики. В этом плане я благодарю Бога. Я иду по улице и получаю массу комплиментов. Люди останавливают меня, говорят мне: "Мы любим вас", "Будьте здоровы", "Я не пропускаю ни одного вашего спектакля", "Только ради вас мы приходим в театр". Эта любовь наполняет меня большой радостью и дает мне силы продолжать».

— Плохие отзывы вы тоже помните?

«Безусловно. Я получила несколько таких, в том числе в газете, и осталась жива. Мама научила меня не волноваться из-за этого. Она говорила: "Театр — это профессия, в которой не все тебя любят и не все тебя ценят. Ты должна входить в эту профессию с мужеством и принимать всё с высоко поднятой головой. Не опускать голову". Когда я исполняла роль не очень хорошо, я умела принимать на нее нелестную критику с поднятой головой и не думать, что со мной поступили несправедливо. Я тоже могу быть нехороша. У каждого свой вкус».

— В последние годы мюзиклы очень сильно вошли в репертуары. Вы бы хотели успеть сыграть в одном?

«Этого уже не случится, хотя я очень люблю петь. Видимо, я упустила момент. Я думаю, что мюзиклы — это великая вещь и очень красивая профессия, если уметь в них играть. Публика это любит, так дайте ей это и не критикуйте. Не каждый умеет играть, петь и прыгать, для этого нужен талант, а в трудные дни это может только поднять дух».