«В моем возрасте не играть — это как умереть. Мне неважна роль, главное — работать, а не сидеть дома»

Мирьям Зоар с нетерпением ждет момента, когда она вернется к игре. Это произойдет к концу следующего месяца, когда спектакль «Чильвот» вновь появится в репертуаре театра «Камери», но она уже с упорством прилежной ученицы считает недели, дни и минуты, разочарованная тем, что ожидание затянулось.

«Сейчас, когда сирены и обстрелы наконец прекратились, я в порядке, — говорит она. — В театре много новых постановок, так что нам придется немного подождать с нашим спектаклем. Я ужасно скучаю по сцене. В моем возрасте не играть — это кошмар. Это как умереть. Мне обещали, что скоро я получу новую роль. Это очень радует, но забывают, что в моем возрасте я не могу долго ждать. Это должно быть быстро. Мне неважно, какая это будет роль, главное — работать, быть занятой, не сидеть дома».

Война против Ирана легла тяжелым бременем на 94-летнюю Зоар. Страх, тоска по общению и ракеты, от которых никогда не знаешь, где они упадут, не давали ей покоя. «Я почти не выходила из дома, — делится она. — Один раз навестила Лию (Кениг, ее близкую подругу — И.Б.). Бежать в убежище было непросто. Я спускалась на лифте почти до входа, а там — еще 12 высоких ступенек. Однажды мы с моей сиделкой спустились только на пол-этажа, к стулу, который меня ждал, но дома начали рушиться, и я снова спустилась в убежище. Если бы дом рухнул на меня, мне было бы все равно, если бы я умерла мгновенно, но я бы не хотела быть заживо погребенной под обломками и страдать, ожидая спасения».

Что вы делали весь день?

«Я включала телевизор, чтобы слышать, что происходит. Довольно много смотрела 23-й канал со старыми израильскими песнями».

Что особенно тяготило вас?

«Тоска по сцене и тот факт, что мне трудно читать. Я не могу разобрать мелкие буквы, потому что зрение уже не то. Что поделать, возраст берет свое. К счастью, моим дочерям очень не все равно, что со мной, они замечательные. Им потребовалось много времени, чтобы убедить меня взять сиделку, но когда началась пандемия, им это удалось, и это облегчает одиночество. Послушай, я уже не ребенок. Мне 94 года, а через несколько месяцев исполнится 95. У меня было три очень близких подруги, с которыми я встречалась, но они давно умерли. Я прабабушка троих чудесных правнуков, дай Бог им здоровья, но я не видела их много во время войны, только разговаривала по видеосвязи. Нили, моя младшая дочь, живет в Петах-Тикве, куда падали ракеты, и я не хотела, чтобы она приезжала ко мне, а Тами, которая живет рядом со мной, трусиха побольше меня. Она почти не выходила из дома. У нее есть МАМАД (защищенная комната), и она хотела, чтобы я пришла к ней, но мне это было неудобно. Мне нужна моя кровать и мой угол. По 20 раз в день мы созванивались, чтобы знать, что у нас все в порядке».

Были ли вещи, которые вас злили?

«Почему сейчас дали еще сотни миллионов ультраортодоксам? Как премьер-министр смеет тратить эти деньги на них вместо того, чтобы отдать их ребятам, которые воюют? Ситуация здесь просто катастрофическая. Есть пожилые люди, пережившие Холокост, которые живут на гроши. Как можно не помогать им, но при этом давать деньги ультраортодоксам, которые заявили, что предпочтут умереть, но не пойдут в армию? День памяти Катастрофы — очень грустный день для меня из-за того, что мы прошли, — говорит она как человек, переживший Холокост, — и мне еще грустнее, когда я слышу, как премьер-министр произносит речь о том, как сильно мы заботимся о выживших. Это злит меня, потому что мы действительно делаем недостаточно».

Антисемитизм в мире возвращает вас в те дни, когда вы были молоды?

«Иногда. Я думаю, что из-за того, что происходит здесь, антисемитизм в мире стал намного сильнее. Было время, когда все гордились Государством Израиль, а сегодня весь мир против нас. Некоторые нас ненавидят. 7 октября произошел Холокост. Убивали младенцев и сжигали людей, и, к сожалению, супруга премьер-министра говорила на конференции в США о своих детях вместо того, чтобы говорить о детях, которых сожгли здесь. Я обещала своим девочкам не говорить о политике в такое время, так что я буду молчать. Хоть бы уже наступил здесь мир, потому что это моя единственная страна, особенно после того, как я прошла через Холокост. Надоели уже войны».

Что бы вы сказали, если бы ваши внуки подумали об отъезде из страны?

«Они не думают уезжать. Они хорошие дети и верят, что ситуация здесь наладится. Они патриоты».

---

«В 20 лет я начала получать роли, но стеснялась, что не знаю иврита»

Зоар, одна из величайших театральных актрис страны, родилась в 1931 году в Черновцах, которые тогда были частью Румынии. Ее отец Ханох занимался производством деталей для обуви, а мать Рахель была домохозяйкой. В девять лет ее вместе с семьей отправили в рабочий лагерь к украинцам.

«Мы были в лагере почти пять лет, пока нас не освободили русские, — говорит она. — Я попала туда 9-летним ребенком, а вышла в 14 лет. Моего отца в какой-то момент забрали на каторжные работы, и он оттуда не вернулся. Я почти не помню, как он выглядел».

Что вы помните о лагерях?

«Почти ничего. Есть вещи, которые вообще стерлись из памяти. Я так хотела это стереть, неосознанно. Просто не хотела ничего помнить, только забыть и выжить. Когда нас забирали на тяжелые работы, я видела, как моего отца били палкой. Украинцы были гораздо ужаснее и жестче немцев. Я помню еще одну картину — мне было шесть-семь лет, я болела тифом и слышала крики ужаса моей мамы: «Я не хочу, чтобы мой ребенок умер». Видимо, эти крики меня спасли. В лагере не было врачей, не было лекарств, все умирали. Я помню еще одну картину, как папу и меня забрали в далекое место на работы, и нам нужно было добывать уголь из земли».

После окончания войны Зоар с матерью вернулись в Черновцы, где записались на репатриацию в Израиль. «Мы провели два года в своего рода транзитном лагере в Тимишоаре, спали на полу в школах, — рассказывает она. — В 1948 году мы отправились в Израиль на корабле нелегальных иммигрантов «Пан Йорк», но британцы не позволили нам войти и вернули нас в лагерь для интернированных на Кипре».

Когда вы начали играть?

«В Тимишоаре, примерно в 16 лет, я попала в маленький театр, организованный актрисой, которая дала мне роль статистки — пересечь сцену с собакой, не говоря ни слова. Видимо, там я и влюбилась в эту магию, не зная, что это такое. Я никогда раньше не была в театре. В моей семье не было театральных людей, как в семье Лии, но когда я стояла там за кулисами, ожидая момента, когда пересеку сцену с собакой, я смотрела на актрису и волновалась. Я знала текст спектакля наизусть, и когда мы прибыли на Кипр, я поставила его в любительском театре, который действовал в лагере. На этот раз я играла главную роль, которая, конечно, была на идише, а сцену пересекал кто-то другой. Художественный руководитель театра в лагере увидел меня в спектакле, решил, что я талантлива, и принял меня в театр».

В 1949 году Зоар репатриировалась в Израиль. Первой остановкой ее семьи был лагерь для репатриантов в Биньямине. При посредничестве дальнего родственника, который жил в Тель-Авиве и одолжил им сто лир, они купили квартиру у араба в Джебалии (Гиват-Алия).

«Араб остался жить в квартире в своей комнате, а мы жили в двух других, — рассказывает она. — Общий туалет был на улице, а вместо ванны мы мылись в тазах. Когда шел дождь, мы лежали в кровати с зонтиками, но это был наш дом, в котором мы прожили семь лет. Арабы в Джебалии пожирали меня глазами, когда я проходила мимо, и это было неприятно. Однажды мне сообщили, что театр «Габима» купил мне новую квартиру из полутора комнат. Хотя я возвращала деньги частями, какой театр сегодня купил бы квартиру своей актрисе? Тем временем художественный руководитель театра на Кипре порекомендовал меня польскому режиссеру, который приехал в Израиль и ставил пьесы в ТАЗ (Малый народный театр), основанном новыми репатриантами. Он решил поставить две пьесы, одну на идише и одну на иврите, и взял меня в обе. Спектакли шли несколько дней в Яффо, при этом в то время я не знала ни слова на иврите, кроме «шалом». На идише он поставил «Я жив» Пинчевского, а на иврите — «Трактирщицу» Гольдони. В пьесе на идише у меня была маленькая роль, а главную играли две взрослые актрисы, которые сменяли друг друга. Я каждый раз стояла за кулисами и смотрела на них, пока однажды одна из них не подошла ко мне и не сказала: «Каждый день ты смотришь на то, что мы делаем. Тебе придется подождать, пока мы обе сломаем ногу, чтобы ты смогла получить такую роль». Я была ужасно обижена».

Вы играли, не зная ни слова на иврите?

«Я писала слова латинскими буквами с переводом сбоку, чтобы понимать, что я говорю. Я все время боялась: что будет, если я забуду слово? Сегодня я не понимаю, какая у меня тогда была дерзость делать это».

Следующим трамплином в карьере Зоар стал момент, когда Шимон Финкель, один из величайших актеров «Габимы», пришел в любительский театр, где она играла, и ему понравилось то, что он увидел. «Он готовил меня к приемному экзамену в «Габиму», — говорит она. — Я тогда не знала пьес, и он помогал мне и работал со мной. Когда я вышла с прослушивания, меня спросили, кто меня судил, и я ответила: «Думаю, Бен-Гурион». Оказалось, что это был актер и режиссер Цви Фридланд. У него были всклокоченные волосы, которые издалека показались мне похожими на волосы Бен-Гуриона. Через две недели, в 1951 году, мне сообщили, что я принята. Мне было 20 лет, и я начала получать роль за ролью. Я стеснялась, что не знаю иврита».

Кто вам помогал?

«У меня были инстинкты животного. Я боялась провалиться. Когда меня спрашивают, где я училась, если с девяти лет я не посещала школу, я говорю, что «в университете жизни». В каком-то смысле Бог благословил меня и дал мне силы бороться, но это стоило мне большого здоровья. Ночами я не спала. Боялась, как я справлюсь с этими ролями. Боялась и критики. Язык я освоила сама. Никогда не училась в ульпане. Я хорошо говорю на иврите, но до сих пор иногда пишу с ошибками и путаю, например, буквы «тав» и «тет»».

---

«Люди напоминают мне о спектаклях, в которых я играла, а я их даже не помню»

Зоар, лауреат Премии Израиля, с тех пор сыграла множество главных ролей и собрала комплименты и почетные награды. После примерно 45 лет в «Габиме» она перешла в «Бейт-Лесин», где играла более 17 лет. В последние годы она в театре «Камери», который считает своим домом. Среди спектаклей, в которых она играла, можно назвать «Кто боится Вирджинии Вулф?», «Миреле Эфрат», «Дядя Ваня», «Хана Сенеш», «Влюбленная мама», а также «Эдип» и «Чильвот», которые все еще идут в «Камери».

Наряду с обширной карьерой, свою жизнь она разделила с журналистом, рекламщиком и пиарщиком Арье Гельблюмом. «Когда я вышла замуж за Арье, я еще не открывала рот, когда мы приходили куда-то в гости, из страха, что подумают, что я говорю неправильно. Арье многому меня научил, в том числе в интеллектуальном плане. Он хотел показать мне все. Он возил меня на неделю классической музыки, когда я еще не знала, что это такое, и в музеи, где были картины великих художников. Мы сидели часами и смотрели на одну картину, и он рассказывал мне о ней. Научил меня целому миру. Все, что я знаю, — благодаря ему. Он был чудесным любовником. Когда он ухаживал за мной, не было дня, чтобы я, вернувшись домой из театра, не нашла стихотворение в почтовом ящике или письмо. Он так хотел развить мою личность, и я впитывала все с жадностью».

Как вы познакомились?

«Когда мы познакомились, Арье был в разводе. Мы встретились в театре, когда он пришел делать буклет для поездки «Габимы» за границу. Он брал интервью у актеров. Все говорили все время только о себе: «я, я и я», а во мне он нашел скромного человека, и это его очаровало. Сначала я вообще не обращала на него внимания, и ему пришлось за мной ухаживать. Мне было 27 лет, и я не хотела выходить замуж, но когда он взял мою руку в свою, я почувствовала бабочек в животе. Когда мы поженились, мне было уже 30. У меня и раньше были поклонники, но я не хотела выходить за них замуж. Это меня не интересовало. Меня интересовал только театр. У Арье была проблема с аневризмой аорты, как у Арика Айнштейна. Он не хотел, чтобы с ним что-то случилось и я осталась одна, поэтому пошел на операцию. Через несколько месяцев после того, как операция осложнилась, он умер. Мы были женаты 32 очень хороших года. Таких мужей, как он, немного. Это, видимо, причина того, что с тех пор я осталась одна. Я и не искала никого, и никто не искал меня. Видимо, боятся людей, у которых есть определенный статус».

Вы все еще скучаете по нему?

«Жизнь берет свое. Я занята многими вещами, но я много думаю о нем, например, что бы он сказал о нынешней ситуации».

Ваша красота помогала вам получать роли?

«Я никогда не считала себя красавицей. Не чувствовала, что это важно. В жизни не ходила в мини, а у меня были «шейне фислах» (красивые ножки), поверь мне. Я была очень скромной. Для меня одежда — это очень важная вещь. Я всегда говорю, что одежда делает человека. До сих пор я всегда стараюсь одеваться по возрасту. Для женщины в возрасте 94 лет я одеваюсь нормально, но я вообще не делаю из этого события».

Вы страдали от сексуальных домогательств?

«Может быть, пытались ко мне приставать, но я не помню. Сексуальные домогательства тогда не были так важны, как сегодня. Я помню, как один из актеров обнял меня сзади, подошел ко мне слишком близко и прижал меня к себе, так я дала ему «збанг» ногой и все. Он оставил меня, и я забыла об этом. Был один паршивый и знаменитый актер, который, когда моя маленькая дочь танцевала в каком-то мюзикле в «Габиме», пытался засунуть руку ей в грудь. Ей тогда было, может быть, лет 15, и она мне об этом ничего не рассказала. Когда она выходила замуж и я хотела его пригласить, она рассказала мне об этом и не согласилась, чтобы я его приглашала. Я бы на ее месте устроила ему скандал».

Какую из ролей, что вы сыграли, вы любите больше всего?

««Кто боится Вирджинии Вулф?», «Миреле Эфрат» и многие другие, но люди напоминают мне о спектаклях, которые я делала, а я их даже не помню, и говорят, что я была превосходна. Я не хожу со списком ролей в кармане. Я также не собираю рецензии. Я знаю, когда я в порядке, а когда нет, и в «Чильвот» я знаю, что я хороша. Были роли, которые я любила больше, и были роли, которые я любила меньше, но ролью моей жизни было быть мамой. Я также брала отпуска, когда рождались девочки. Даже когда я играла, я летела ночью домой, стояла и готовила, чтобы у девочек на следующий день был горячий обед. Я никогда в жизни не сидела в «Кассит», не знала Шлонского и Альтермана. Я могла бы больше втиснуться в высшее общество, но я закрытый человек. Это мой паршивый характер. Когда я иду по улице и меня узнают, я говорю «большое спасибо» и иду дальше».

Сегодня Зоар уже труднее играть. «Сейчас я играю в «Эдипе» и в «Чильвот» с чудесной Майей Ландсман. Я не думала, что это будет шлягер, а это большой шлягер. Мои дочери были на первом спектакле, подошли ко мне после него и поклонились мне. Им так это понравилось. А я и не думала. Я уже играла роли и побольше. Видимо, связь между двумя актрисами, молодой и пожилой, действует на людей», — рассказывает она о пьесе, написанной Омером Кереном о молодой и пожилой актрисах, которые вынуждены терпеть друг друга и работать вместе. «Мне уже трудно играть два спектакля в один день. Я делаю это только если один из спектаклей утром, а второй вечером, а не один за другим. Большую часть спектаклей сыграла Гила (Альмагор, которая делит с ней роль в «Чильвот» — И.Б.). Мне уже трудно ездить очень далеко в фургонах. Я возвращаюсь полуживая. Где возможно, меня отправляют на такси. Ко мне относятся очень хорошо».

Вы жалеете, что почти не снимались в телесериалах?

«Я снималась очень мало, но я в основном люблю сцену, живую публику. Кто знает, может быть, еще предложат. Я видела Лию в сериале «Счастливое место», и она была просто превосходна, как и сериал. Она актриса от Бога».

Есть ли режиссеры и актеры, с которыми вы еще хотите поработать?

«Я об этом не думаю. Я хочу работать. С кем предложат играть, с тем и буду играть. Я возьму даже не самые лучшие роли. Не очень хорошую роль можно сделать хорошей».

Возраст пугает вас?

«Когда мне было 50, я слышала, как по радио говорили о какой-то старушке 52 лет. Если я тогда была старушкой, то кто я сегодня? Рухлядь? — смеется она. — У меня проблемы с сердцем, проблемы со спиной, проблемы с давлением, боли в ногах, но когда я выхожу на сцену, все исчезает. Даже если боли есть, в сцене есть какая-то магия, что в тот момент, когда ты на нее выходишь, тебе не должно быть больно. Возраст меня не пугает. Я иногда говорю, что хочу умереть, что хотела бы заснуть и не проснуться, и если уж умирать, то в своей постели или хотя бы в своем доме. Каждый из нас знает, что мы не живем вечно. Я была у Дворы Кейдар, когда ей было почти сто лет. Она была в ясном уме, чудесная, великая. Она помнила все роли, которые я играла в «Габиме». Ее мозг работал до последнего дня. Мой мозг так не функционирует. Мне говорят там, что я знаю, кто это, а я не всегда знаю, к чему его отнести».

Вы помните роли целиком?

«Я получаю их написанными крупными буквами и учу все наизусть. Многие актрисы в моем возрасте пользуются услугами суфлера. Я не могу. Мне ставят суфлера в «Чильвот», но не для того, чтобы помнить текст. Когда мне нужно выйти на сцену, я не слышу актеров, поэтому мне шепчут, когда входить. Когда я лежу в кровати и не могу заснуть, я иногда прохожусь по текстам, и так я держу в голове роли».

Вам трудно засыпать?

«Уже много лет, когда я не могу заснуть, я принимаю таблетки. Почему таблетки? Я не знаю, как на это ответить. Если я не принимаю таблетки, у меня начинаются всякие мысли, которые не дают мне спать. Я не умею спать. С тех пор как я себя помню, со времен лагерей. Видимо, что-то внутри беспокоит тело. Я надеюсь, что смогу играть до своего последнего дня, а если нет, ингеле — такова жизнь. Пока работа держит меня в живых. Встать утром, идти творить — нет ничего важнее этого».

Помимо Премии Израиля, что вас особенно тронуло в полученных наградах?

«Я получила почетную докторскую степень в трех университетах. Это великое дело для человека, который перестал учиться в девять лет. Ты можешь называть меня доктор Мирьям. Я, маленькая, сидела на этих церемониях рядом с профессорами, которые совершили великие открытия. Что открыла я? Ничего. Я получила много комплиментов и наград, но я никогда ими не хвастаюсь. Я не хожу по улице, говоря: «Я Мирьям Зоар, лауреат Премии Израиля»».

Вы плачете иногда?

«Конечно. И сейчас, когда началась война, я плакала. Мне было грустно. Не вредно иногда поплакать, это полезно для здоровья».