В убежище я слышал всё: хуситы, Михаль ха-Ктана, кролики — только футбола не было

Очередная сирена застает меня на парковке высоток рядом с детской площадкой — местом, которое с начала войны стало официальным пунктом сбора всех детей района, включая моих.

Я теснюсь вместе с остальными жителями. Рядом — молодая пара. Женщина беременна, они улыбаются. Я смотрю на них и думаю: в ином сценарии, лишенном вежливости и социальных условностей, я бы сказал им прямо: «Не верьте тому, что вам рассказывают. Если вы думаете, что рождение ребенка наполнит жизнь новым смыслом — вы ошибаетесь. Это, пожалуй, самая большая ложь, которую говорят родителям».

Разумеется, я промолчал. Я продолжал наблюдать за ними, размышляя о том, как редко люди говорят друг другу правду: твои страхи и ощущения от жизни не изменятся даже тогда, когда начнется «сезон подгузников».

В Израиле существует некая склонность поощрять рождаемость любой ценой, исходя из предпосылки, что бездетный человек — это пустая трата времени. Над каждым гражданином, перешагнувшим 35-летний рубеж, парит своего рода угроза: если хочешь чувствовать, что состоялся, ты обязан произвести на свет детей. Израиль известен как страна с самым высоким в мире соотношением численности населения к количеству центров ЭКО. Мы — нация экспертов по фертильности и экспертов по безопасности. И между этими двумя вещами, безусловно, есть прямая связь, но об этом стоит написать в отдельной колонке.

Пока я молчу, вокруг начинаются странные разговоры обо всем на свете. Такое ощущение, что каждый раз, оказываясь в защищенном пространстве с новыми людьми, ты попадаешь в эпицентр абсурда, где всё неизбежно сводится к Михаль ха-Ктана. Единственные темы, которые я не слышал в убежище — это годовой бюджет НАСА и растущие претензии по поводу дискриминации неандертальцев, которые, как выясняется, были куда совершеннее, чем мы думали. В остальном — обсуждалось всё.

Обычно я использую время в убежище для размышлений. Например, о том, что совершил ошибку, потратив столько лет на попытки быть своим отцом. До сих пор я не до конца освободился от этого, и порой спрашиваю себя: что во мне аутентично, а что — лишь эхо отцовской тени? К счастью, мне не удалось достичь тех высот, что были у моего отца, поэтому мой сын, вероятно, будет избавлен от этой участи. Мой отец сам прошел через это, даже жестче — ему пришлось противостоять тени отца международного масштаба.

Следующая мысль была о том, что у меня нет ответа на вопрос о хобби, и мне стоит его найти. Но развить эту мысль не удалось: разговор в убежище, вращавшийся вокруг того, почему хуситы не присоединяются к кампании, набрал такую громкость, что каждый человек старше 30 лет счел своим долгом высказаться.

Главная проблема, полагаю, заключается в смертельном сочетании войны и приостановки футбольных лиг. Эти факторы создают колоссальную когнитивную нагрузку. Будь футбол, 30% разговоров в убежищах можно было бы посвятить ему.

Прямо перед тем, как разрешили выйти, развернулась дискуссия: если кошка ходит за хозяином как собака, достойна ли она права на вход в убежище? А кролик? А пернатые? Интересные вопросы возникают во время сирен.

Когда мы вышли, я снова увидел ту беременную пару на лестнице. Я подумал, не сказать ли им что-то, но решил промолчать. Сосредоточусь на поиске хобби и своего истинного голоса, отделенного от образа отца. Верю, что до конца войны я найду что-то одно.