Все ли мы еще часть одного общества?

Представьте, что сто тысяч семей резервистов объявили бы сегодня, что выходят перекрывать дороги по всей стране. Были бы репортажи, сюжеты в эфире, огромный медийный шум. Но не ради символического протеста на час или два, а ради полной парализации жизни государства. Представьте, что они заявили бы: мы больше не готовы нести бремя в одиночку, мы отказываемся принимать реальность, в которой одни и те же люди призываются на четвертый, пятый и шестой срок, в то время как другие получают полное освобождение под защитой закона.

Представьте заголовки. Новостные студии, открывающиеся специальными выпусками, комментаторов, объясняющих, почему это переход красной черты, политиков, выступающих с резким осуждением, призывы к полиции действовать и утверждения, что нельзя парализовать страну во время войны. Представьте общественный гнев, который был бы направлен против этих семей. А теперь перестаньте представлять. Потому что есть целая общественная группа, которая угрожает парализовать страну, чтобы не призываться, а мы уже относимся к этому так, будто речь идет об очередном рутинном политическом споре, очередном коалиционном кризисе или рядовом столкновении между секторами.

Абсурд не в том, что существует протест. В демократической стране разрешено протестовать. Абсурд в том, что борьба идет не за условия службы, не за ее продолжительность, не за душевное истощение, не за ущерб доходам и не за цену, которую платят семьи. Борьба идет за право вообще не служить. Государство не может существовать только на правах, оно опирается также на обязанности. В тот момент, когда большая группа требует для себя постоянного освобождения от обязанностей, продолжая при этом диктовать правила другим, проблема перестает быть вопросом одного лишь призыва. Проблема заключается в самом существовании общего договора между гражданами страны.

В то время как сотни тысяч израильтян в последние годы оставляли дом, работу, учебу и семьи, чтобы явиться по первому зову, есть те, кто борется всеми силами, чтобы гарантировать, что их дети никогда не будут обязаны делать то же самое. Пока матери и отцы отправляют своих детей в армию с ежедневной тревогой, есть те, кто видит в самом призыве угрозу, с которой нужно бороться. Пока резервисты считают дни службы, другие считают дни до того, как смогут получить освобождение.

Что больше всего поражает, так это то, что мы привыкли. Мы привыкли к ситуации, в которой сама идея совместной службы стала предметом переговоров. Мы привыкли к тому, что каждый раз, когда говорят о призыве, дискуссия начинается с вопроса, сколько людей можно освободить, вместо вопроса, сколько можно призвать. Мы привыкли к реальности, в которой тот, кто несет бремя, обязан оправдываться, в то время как тот, кто просит освободиться от него, представляет себя жертвой.

То, что происходит здесь, — это не только борьба за закон о призыве. Это борьба за вопрос, являемся ли мы все еще частью одного общества. Трудно избавиться от ощущения, что целое государство удерживается в заложниках группой, которая стремится наслаждаться влиянием на все, но брать на себя ответственность за как можно меньшее. Группой, которая определяет будущее страны, решает, кто будет ею руководить, влияет на бюджеты и законы, но отказывается принять на себя одну из самых базовых обязанностей, которую каждое государство ожидает от своих граждан.

В конце концов, государство не может существовать только на правах, оно опирается также на обязанности. Эта история гораздо больше, чем тот или иной закон. Она касается самого фундаментального вопроса, который каждое общество должно задать себе: распределяется ли ответственность за его существование между всеми гражданами, или есть те, кто предназначены защищать, платить, служить и жертвовать, и есть те, кто могут просто требовать, чтобы это было обязанностью других. И если это уже не вопрос, который нас беспокоит, возможно, это самая большая проблема.