Высокомерие, декоративный кабинет и нефункционирующий СНБ: причины провала стратегии Израиля в Иране

Как в иранском вопросе, так и на ливанской арене отсутствие стратегического мышления и упорядоченного процесса принятия решений ведет к действиям без глубокого анализа их последствий. Вместо организованной штабной работы и понимания ограничений израильской силы, раз за разом принимаются решения, опирающиеся на интуицию, импульсивные шаги и чрезмерную веру в способность военной силы решать сложные политические проблемы. Ливанская история иллюстрирует слабость стратегического мышления в Государстве Израиль лучше, чем что-либо другое.

Еще на раннем этапе было ясно, что США настроены на соглашение с Ираном и что оно, вероятно, затронет и ливанскую арену, создавая связь между всеми региональными конфликтами. В такой реальности можно было ожидать, что Израиль будет действовать заранее, чтобы использовать эти события в пользу умеренных сил в Ливане — прежде всего правительства, с которым он стремится работать, чтобы ослабить «Хезболлу». Но на практике произошло обратное. Вместо того чтобы предоставить правительству Ливана достижения, которые укрепили бы его статус и позволили бы ему выступить альтернативой «Хезболле», Израиль управлял событиями так, что это лишь подтвердило аргумент: только Иран и «Хезболла» способны добиться прекращения огня и урегулирования. Таким образом, действия Израиля способствовали укреплению статуса Ирана и «Хезболлы». Это лишь один из многих примеров того, что в Израиле практически не существует упорядоченного процесса принятия стратегических решений.

В иранском контексте также трудно игнорировать ряд исходных предположений, оказавшихся оторванными от реальности. Распространенное мнение о слабости иранской системы и возможности добиться смены режима посредством применения военной силы, ВВС, оппозиционных групп и этнических меньшинств оказалось скорее выдачей желаемого за действительное, чем обоснованной оценкой. Оно в значительной степени опиралось на высокомерие и надежды, а не на тщательную штабную работу.

Возможно, в этом нет ничего удивительного. В сегодняшнем Израиле почти не существует органа, чья роль заключалась бы в том, чтобы ставить неудобные вопросы перед политическим эшелоном. Кабинет во многих случаях превратился в «резиновый штамп». Совет национальной безопасности с трудом выполняет свое первоначальное предназначение. Система безопасности порой остерегается выглядеть как та, что тормозит политический эшелон. У «Моссада» есть свои интересы и глубокая вовлеченность в иранский вопрос. МИД слишком слаб, чтобы реально влиять на дискуссию. Если около пятнадцати лет назад именно Меир Даган и Габи Ашкенази ставили барьеры перед шагами, которые казались им слишком опасными, то сегодня ситуация изменилась на противоположную. Слабость консультативных систем и растущее доминирование премьер-министра создали опасный разрыв. К этому добавляется растущее опасение выражать позицию, противоречащую взглядам командиров или высшего политического руководства. Результатом является система, в которой внутренняя критика стирается, а способность вести реальную дискуссию сокращается.

Даже когда стало ясно, что исходные предположения, на которых строилась кампания, проблематичны, сомнительно, что нашелся бы фактор, обладающий достаточным статусом, чтобы остановить, предупредить или навязать реальную стратегическую дискуссию о целях и последствиях. Когда центральное лицо, принимающее решения, окружено людьми, многие из которых обязаны ему своими назначениями, трудно ожидать наличия критического диалога. В такой реальности возрастает вероятность серьезных стратегических ошибок, а способность указать на них в режиме реального времени значительно уменьшается.

Проблема не ограничивается только Ираном. В ситуации, когда процесс принятия решений все больше приближается к модели единоличного правления, без эффективных механизмов сдержек и противовесов, страдает способность государства проводить долгосрочную стратегию. Фактически, возможно, что даже сегодня еще не осознано, насколько кампания против Ирана стала стратегическим провалом. Не только в аспекте будущего противостояния с Ираном, но прежде всего в том, что касается способности привлечь американскую администрацию к подобным шагам в будущем. Израильское сдерживание было значительно подорвано, когда Ирану удалось пережить кампанию, восстановить свой статус и даже добиться экономических послаблений. Параллельно пострадала легитимность Израиля в Вашингтоне и возникли ненужные трения с администрацией, которая была ключевым партнером. Речь идет о долгосрочном стратегическом ущербе, который можно было обозначить и обсудить до начала кампании и, безусловно, в ходе нее.

Более того, израильская попытка подорвать формирующееся соглашение и привести к фронтальному столкновению с Белым домом выглядит стратегически бесперспективной. Трудно не прийти к выводу, что речь идет о политике, родившейся в очень узком кругу, без проведения реальной и глубокой дискуссии об альтернативах и связанных с ними издержках. В конечном итоге, Государство Израиль превратилось в страну, где стратегические решения большой важности принимаются без упорядоченного процесса, без достаточной штабной работы и без реальной критической дискуссии. Трудно иначе объяснить огромный разрыв, возникший между впечатляющими оперативными достижениями кампании и ее разочаровывающими стратегическими результатами. Это разрыв, который требует глубокого извлечения уроков и, прежде всего, перестройки механизмов принятия решений и контроля. По крайней мере, с точки зрения следующего правительства, это должно стать одной из важнейших задач.