«Я не хотел быть солдатом в армии ностальгии»: Рони Сомек о поэзии, боли и поиске правды
В возрасте 74 лет поэт Рони Сомек выпускает новую книгу «Штамп в паспорте тела», в которой дает голос маргинальным героям израильского общества. В откровенной беседе он рассказывает о своем творческом пути, работе учителем и о том, почему для него поэзия — это всегда «боксерский удар с подкладкой».
По дороге в рабочий кабинет Рони Сомека мы берем с собой воду, два стакана виски, а также орехи и клубнику, которые Лиора, его жена, разложила по блюдцам. Рабочий кабинет поэта — это одновременно и МАМАД (защищенная комната) в квартире супругов. В честь нашей беседы, проходящей после очередной беспокойной ночи, Лиора вынесла из него матрас, на котором спала в последнее время. С начала войны окно здесь почти постоянно закрыто на случай тревоги. Комната невелика, она заставлена книгами и сувенирами, и можно легко представить поэта, запершегося в своем убежище, чтобы писать о мире, но Рони Сомек не из тех, кто запирается.
Сомек, которому исполнилось 74 года, известен как человек общительный, который любит находиться в компании людей, а они — в его. Стены квартиры в Рамат-Гане, по которой мы совершаем небольшую экскурсию перед началом разговора, свидетельствуют об этом. Они полны произведений искусства, подаренных друзьями и знакомыми, многие из которых весьма знамениты. «Есть только одно произведение, которое мы купили сами, потому что Лиора его очень полюбила», — с гордостью говорит он.
«Я сижу и пишу, и вдруг у меня рождается стихотворение, но я разрываю его, потому что хочу скрыть улики того, что умею писать по буквам слово "чувство". Для меня важнее те комплименты, которые я получу за мячи, чеканимые на асфальтовой площадке "Маккаби Тель-Авив"».
Стихи его новой книги «Штамп в паспорте тела», выходящей в эти дни, подтверждают особую связь, которую Сомек поддерживает с окружающими. В стихотворении «Незнакомый путь», давшем название сборнику, есть строки: «Всегда / я / возвращаюсь / на / незнакомый / путь / со / штампом / в / паспорте / тела. / Я / не / тот / человек, / которому / хочется / возвращаться. / Факт, / еще / не / привязали / меня / ни / к / одному / седлу». Углубленное чтение книги приводит к выводу, что эти «штампы» — не что иное, как люди, встреченные поэтом на протяжении жизни.
Уличные компании
Большинство стихотворений в книге посвящены реальным людям или адресованы им. Особенно выделяются четыре раздела, в которых Сомек пишет от лица маргинальных персонажей израильского общества: подростков из уличных банд, избиваемых женщин, детей с аутизмом и военнослужащих женского отделения военной тюрьмы — всех тех, кого Сомек встречал во время работы с группами риска.
«Это вышло случайно. Например, когда я был на резервистской службе, меня пригласили прочитать лекцию в тюрьме 400. Выступление закончилось, а транспорт, который должен был меня забрать, задерживался на два часа. Я предложил: "Это время, чтобы посидеть с ними". Им разрешили остаться со мной без надзирательниц, и вдруг они начали говорить, раскрываться. Каждая хотела доказать, что оказалась в тюрьме случайно, и мудрость в том, чтобы верить, даже если понимаешь, что находишься в лабиринте лжи».
Сомек называет это «репортажем изнутри событий». «Может быть, кое-где я додумал их слова, но я был там, чтобы слышать. Я вошел в мир, который мне не был знаком, и прежде чем сделать это, сказал себе две вещи: во-первых, я не антрополог, а во-вторых, я обязан слушать. Слушай, потому что ты услышишь истории, которые не из твоего мира».
На вопрос, знал ли он сразу, что использует эти встречи в искусстве, Сомек отвечает отрицательно: «Нет, совсем нет. Это заняло время. С уличными бандами я работал, когда был в армии — прошло более 50 лет. Большинство вещей произошли давно. С убежищем для избиваемых женщин все началось с лекции, на которую меня пригласили. Сначала они смотрели на меня так, будто поэзия — последнее, что их волнует. Но они слушали, потому что выбора было немного. В конце ко мне подошла одна и сказала: "Ты был крут, даже лучше, чем диджей, который выступал неделю назад". Тогда я написал стихотворение "Диджей в клубе для избиваемых женщин" и думал, что на этом закончил».
Так что же вернуло вас к этим историям? И к тому, чтобы рассказывать их прямо от лица этих людей?
«Это этап развития. У Джорджа Оруэлла есть рассказ "Стрелять в слона", где он пишет: "Он надел маску, и его лицо выросло, чтобы соответствовать ей". В моем случае маска не скрывала лицо, оно выросло до степени идентификации с этими персонажами. Я продолжал жить их жизнью, потому что это часть дела. Вещи случаются без того, чтобы ты их планировал».
Результатом стала книга, которую можно определить как социальную, что удивило даже самого автора. «Я не думал, что пишу такую книгу. Ты пишешь, и вдруг образуется массив. Я увидел, что выхожу из запечатанной комнаты, из МАМАДа, и вижу другие вещи. То, что выделялось в социальных стихах, проявилось и в стихах о любви: желание быть тем, кто смотрит, у кого рентгеновские глаза. Поэт — это охотник. Я, по сути, первобытный человек, который рисует на стене пещеры животных не ради искусства, а чтобы знать, на кого охотиться, а кого опасаться, чтобы не быть растерзанным».
Коллекция марок
Рони Сомек родился в 1951 году в Багдаде и репатриировался в Израиль младенцем. Свое первое стихотворение он опубликовал еще школьником. Прошло более пяти десятилетий в сердце израильской поэзии. Беседа с ним полна красочных историй о встречах с деятелями культуры, ставшими его друзьями — от Давида Авидана и Йоны Волах до сирийского поэта Адониса.
Название «Штамп в паспорте тела» намекает на ностальгию, но Сомек не согласен: «Это супер не ностальгия — взять Дилана и поместить его рядом с собакой. Это значит взять вещи и пробудить их заново. Я беру материалы, которые являются частью моего "километража", и переношу их из прошлого в будущее. Я очень люблю играть с этим, а не просто вешать фотографии на стену и отдавать им честь каждое утро».
Тем не менее, книга заканчивается стихотворением «Слово поэта к своему первому стихотворению». Сомек описывает себя 16-летним, впервые пишущим строки в своей комнате. «Меня спрашивают о первом стихотворении, и я не помню его. Это была записка однокласснице. Но я хотел сказать что-то своей "родильной палате". Я не знал, как пишется слово "творчество", уж точно не знал слова "поэт". Я разрывал свои стихи, потому что хотел скрыть улики того, что умею писать слово "чувство", в то время как для меня были важны лишь комплименты за мячи, которые я чеканил на площадке "Маккаби Тель-Авив". Я не хотел быть солдатом в армии ностальгии. Я хотел воссоздать момент, когда я только отметил линию старта».
Время позволяет Сомеку писать о том, о чем раньше он не мог. Одно из самых красивых стихотворений в книге, «Вместо слезы», открывается предупреждением: «Если смерть младенца лишает вас сна — не читайте следующее стихотворение».
«Когда я изучал рисунок в институте Авни, я работал в ВИЦО, в отделении недоношенных детей. Одной из моих обязанностей было брать детей, которые не выжили, в картонной коробке и переходить дорогу к холодильной камере в "Ихилов". Это преследовало меня годами. Я чувствовал, что хочу рассказать об этом, но не мог — это не писалось спонтанно. Сейчас, спустя годы, я смог взглянуть на это с гневом на то, как это воспоминание сидело у меня в коробке под названием "мозг", пока я не перевел его в слова».
Игрок молодежного состава
На протяжении многих лет Сомек выступает в роли наставника для новых поэтов. Он преподавал на семинарах в Бейт-Ариэла, в университетах и колледжах. Как человек, десятилетиями преподававший литературу в школе и до сих пор считающий, что «если меня спрашивают, какая у меня профессия, я говорю — учитель», Сомек гордится своими учениками. «Спустя 40 лет мне позвонила Михаль Бен-Нафтали, которая была на моем первом семинаре. Она сказала: "Я выпустила книгу, она получила премию Сапира". Я подошел к начальству и сказал: "Слушайте, кто-то с моего молодежного семинара получил премию Сапира, мне пора на покой"».
В отличие от тех, кто очерняет современную ивритскую поэзию, Сомек ею восхищается: «Состояние поэзии отличное. Сегодня нет групп, есть соло. Зал полон пианино, и каждый играет свою партию, поэтому иногда возникает диссонанс, но отсутствие групп — это очень сильно. В баскетболе мне больно, что команды не выставляют игроков молодежного состава, ведь нельзя быть игроком молодежки и знать, что у тебя нет шансов. Но в поэзии этот шанс существует постоянно. У меня нет позиции того, кто стоит над ними. У меня есть только одна вещь, которой нет у них — километраж».
Сомек любит спорт как метафору. В одном из последних стихотворений он пишет: «С того дня, как я положил слово на бумагу / я пытаюсь в каждой строке натянуть канаты ринга». Иллюстрация авторства Сомека, изображающая сцену бокса, украшает обложку книги.
«Это момент боксерской перчатки, когда ты чувствуешь жесткую кожу, но знаешь, что внутри есть подкладка. Это и есть стихотворение. Я видел тот бой Мухаммеда Али ребенком и восхищался им. Когда стихотворение готово, это то, что я хочу видеть — боксерский удар с подкладкой».
Посреди ножа
Это четвертая книга стихов Сомека за последние шесть лет. «Я пишу больше, потому что чувствую, что, когда пишу от лица других, расширяю территорию. Раньше я сравнивал поэзию с соло на скрипке, сегодня я хочу быть двумя гитарами, басом и барабанами. Я хочу показать, какой может быть поэзия с точки зрения рентгеновского снимка, и не бояться. Нет темы, про которую я скажу: "Она не войдет в мою книгу"».
Война, бушующая над нами, также присутствует в сборнике. «У меня есть стихотворение о Херше Гольдберг-Полине, о старшем сержанте Амите Мосте, о солдате, покончившем с собой перед входом в Газу. Отца Амита я встречаю в кафе, он рассказывает о сыне, и я начинаю думать о Раши, который не может истолковать происходящее сейчас, и о Шекспире, и так это закручивается, как арабески».
Виски в стаканах почти закончилось. «Когда вышла моя первая книга в Америке, одна из ведущих попросила меня прочитать самое счастливое стихотворение. Я прочитал: "Мы лежим на торте / как куклы жениха и невесты. / Даже если придет нож / мы постараемся остаться в том же куске". Она осыпала меня суперлативами, а потом добавила: "Но поскольку вы из Израиля, из страны, где есть ножи, кровь и насилие, то даже в четырех строчках о счастье у вас есть слово нож". Такова реальность. Сейчас запечатанная комната закрыта, но реальность, как только мы ее откроем, ворвется внутрь».
