«Я провалилась в пол, как будто это была бездонная пропасть»

От первого лица, в деталях, ничего не скрывая, Мирьям Дикштейн разворачивает историю любви — своей и Иври — вплоть до его падения в Южном Ливане в ноябре 2024 года. Мирьям предпочла продолжить службу и сегодня является офицером ВВС. «Иври, любимый мой» — её первая книга.

Глава первая

В день, когда ты пал, я проснулась поздно.

И я не знала, что ты уже пал.

Облака закрывали небосвод, бледный свет лился из окна, и сухая тишина лежала над базой. Ты ведь знаешь, что такое четверг в территориальной бригаде «Эцион»: все, кто уезжает на субботу, уже уехали, а тем, кто остался, некуда спешить. Я посмотрела на часы: девять утра. Быстро встала с лязгающей армейской кровати, надела форму, поправила знаки различия, лицо, туалет, головной убор, резинки, армейские ботинки. Готова.

Под утро телефон пискнул. Сообщение от тебя. Я быстро открыла. Ты написал: «Пусть сегодня всё пройдет успешно на интервью». А потом добавил: «Я знаю, что ты волнуешься из-за этого». И в конце: «Я люблю тебя». Я присела на мгновение. «Я тоже люблю тебя», — ответила я. «И спасибо, что подумал обо мне посреди боевых действий», — добавила я, отправила, подождала еще мгновение и снова легла спать с тяжестью на сердце. И не могла понять, отчего она.

Снаружи дул прохладный ветер, и темные облака нависали над горами Гуш-Эциона. Я колебалась, вернуться ли за курткой. Взглянула в телефон — скоро десять. Мне пора быть на КПП, сменить того, кто заступил на дежурство до меня. Я зашла в КНП, чтобы взять оружие и вест. Ремень оружия запутался. Тысячу раз я надевала снаряжение, не знаю, почему оно запуталось сегодня. Керен, дежурная по связи, посмотрела на меня и зевнула: «Эй, Мирьям, нужна помощь?»

Я пожала плечом.

«Мне нужен кофе», — сказала я ей. Затем затянула вест, натянула шнурки, укоротила ремень оружия и добавила: «И мне нужен Иври».

Керен усмехнулась: «Я могу помочь тебе только с кофе».

Я улыбнулась ей, протерла запотевшие очки и вышла наружу, быстрыми шагами пересекая базу.

---

Прямо перед КПП я вспомнила об Элиягу. Позвонила замкомбрига, но он не ответил. Отправила ему голосовое: «Привет, замкомбрига, просто обновляю информацию: Элиягу Бен-Дов отказался оставаться на субботу, и на данный момент он дезертир».

Я пришла на КПП. У меня не было сил ни с кем разговаривать, подумала я, увидев Моше, молодого бойца, который должен был дежурить со мной — он стоял на посту с горячим стаканом в руке. Я улыбнулась ему и встала чуть поодаль, прислонившись к уродливой, ледяной бетонной стене. Пыталась думать об интервью: что я хочу сказать, что им важно знать, как я получу эту должность. Столько связей я задействовала, чтобы добиться интервью для него. Я закрыла глаза.

«Ты засыпаешь?» — спросил Моше.

«Я думаю», — ответила я.

«О чем?» — спросил он.

Я открыла глаза. Приближалась машина. «Я открываю», — сказала я и подошла к большим воротам. Я узнала машину замкомбрига. «У него сегодня день рождения!» — крикнул мне Моше. «Я знаю», — ответила я. «Так поздравь его», — сказал он. Замкомбрига открыл окно машины. «Поздравляю», — сказала я ему с улыбкой. Он кивнул, ничего не сказав, закрыл окно и въехал на базу.

Я закрыла ворота. Вдруг мне захотелось отправить тебе сообщение.

«Так о чем ты думаешь?» — снова спросил Моше.

«Ни о чем», — ответила я. Достала телефон и начала писать тебе. «Я знаю, что ты в бою, и не хочу мешать», — написала я, а потом стерла. «У меня тяжесть на сердце, и я не знаю почему», — написала я. Снова стерла.

«Любимый мой, — написала я, — береги себя». Отправила.

Часы дежурства тянулись. Другие бойцы и офицеры въезжали на базу и выезжали из нее. Я знаю почти каждого солдата. Я ведь кадровик: всегда спрашиваю, как дела, что происходит, как прошла неделя, какие планы на выходные. Я всегда отпускаю мелкие шутки, широко улыбаюсь, искренне желаю всего доброго и прошу, чтобы берегли себя. Но в то утро ворота закрывались и открывались, а у меня не было сил. Моше больше не пытался со мной заговорить. Я хотела, чтобы часы дня прошли, чтобы наступила пятница, а потом суббота, воскресенье, понедельник, вторник. Чтобы наступили дни, когда я снова тебя увижу. Чтобы мы уже встретились.

---

В кармане зазвонил телефон. Офицер по кадрам штаба. Я не поняла, с чего вдруг она звонит, ведь она знает, что я на дежурстве. Я ответила.

«Мирьям, — сказала она, — приди, пожалуйста, в кабинет замкомбрига».

«Сейчас?» — спросила я.

«Да».

«Я на дежурстве».

«Я знаю, приходи».

«Бросить КПП?»

Она помолчала мгновение. Я слышала, как она спрашивает о чем-то замкомбрига, который, видимо, стоял рядом с ней.

«Да, приходи», — сказала она.

Я отключилась. Может быть, это из-за интервью или из-за комиссии капитанов. Может, они хотят, чтобы я уже решила насчет продолжения службы. Не знаю.

Я сказала Моше, что ухожу. Он посмотрел на меня и поднял брови. «Как я буду тут один?» — спросил он.

Я объяснила ему, что нужно делать. «Все будет хорошо», — успокоила я его и поспешила в кабинет замкомбрига с ремнем оружия, который снова запутался, и с кашлем, который вдруг подступил к горлу. Мне было жарко, несмотря на облака. Хорошо, что я не надела куртку. На ходу я пыталась поправить головной убор, который развалился на волосах, и снова и снова поглядывала на форму, чтобы убедиться, что всё на месте.

Как раз когда я вошла, замкомбрига вышел на минуту в туалет. Что-то в его лице выглядело странным. «Что происходит, замкомбрига?» — спросила я с улыбкой. Он не особо отреагировал. «Заходи в мой кабинет, я сейчас приду», — сказал он.

И вдруг я поняла. Иври, я вдруг поняла. Не знаю почему.

Вдруг я поняла всё.

Я села на стул с дрожью в ногах и попыталась дышать как обычно. Смотрела в окно, на облака снаружи, на высокий армейский джип, проезжавший по дороге, на двух маленьких птиц, клевавших еду из соседнего бака. Потом я смотрела на комнату, на книжные полки замкомбрига, на его длинный стол, заваленный бумагами, на почетную грамоту, висящую на стене рядом с фотографией начальника Генштаба, и не могла разобрать, за что эта грамота, кому и от какого числа.

Замкомбрига вошел, сел в свое кресло и посмотрел на меня.

«Мирьям, мне очень жаль...» — начал он.

Я встала. «Нет, нет, нет, — взмолилась я. — Я не шучу, я серьезно, я прошу тебя немедленно остановиться».

Он вдохнул воздух и тихо продолжил:

«Твой муж, Иври, пал в бою в Южном Ливане.»

«Ранен, — сказала я. — Он только ранен, тяжело ранен, критически ранен. Пожалуйста, скажи мне, что он не умер, пожалуйста».

Он ничего не сказал. Он только посмотрел на меня таким взглядом, что я поняла. Поняла, что ты действительно мертв. Мой Иври. Что ты действительно пал.

И тогда, Иври, пала и я. То есть, я упала по-настоящему. С вестом, оружием, снаряжением, формой и всем прочим.

Я провалилась в пол, как будто это была бездонная пропасть.

Офицер по кадрам и замкомбрига подошли ко мне и подняли меня. Они пытались говорить со мной, хотели, чтобы я что-то сказала. Я не была способна сказать ничего. Я хотела остаться на полу, вот так, навсегда.

Замкомбрига усадил меня на стул рядом с собой. Я уставилась в пространство комнаты и вдруг начала задавать ему вопросы. Кто еще погиб в ходе инцидента, что случилось, где случилось. Я ведь знаю твой порядок действий, я знаю, как ты работаешь, как ты воюешь. Я знаю, что ты не должен входить первым, так что же случилось. Замкомбрига не знал, что ответить. «Для всего этого еще слишком рано», — сказал он и снова прошептал: «Мне очень жаль, Мирьям». Офицер по кадрам протянула мне бутылку воды, но я не хотела пить. Я не хотела пить и не хотела ничего. Я хотела тебя.

«Что с его родителями?» — спросила я. Илан, Цофия, что с ними? Они уже знают?

«Их ищут».

Их ищут. Я подумала об их доме, о твоем доме, о твоих сестрах. О тебе. Я начала плакать.

Потом они спросили меня, посылать ли группу оповещения к моим родителям, и я сказала, что нет, я хочу сообщить им сама. Я встала со стула и вышла наружу. Мы сели в машину офицера по кадрам. Другая командирша сказала мне, что она отвезет мою машину в Иерусалим. Я сидела в слезах в машине, сжимая телефон в руке и глядя на пейзаж снаружи. Скоро все узнают, что ты погиб. Я не хочу, чтобы все знали, что ты погиб. Я не хочу, чтобы ты был «погибшим». Замкомбрига спросил, не хочу ли я заехать в наш с тобой дом, в Элазар. Я не хотела.

Мы приехали в Иерусалим, к моим родителям. Группа оповещения ждала нас возле дома. Я встала перед ними и почувствовала, что не дышу. Они стояли кругом и смотрели на меня.

«Не нужно оповещать, — сказала я им. — Я знаю, что Иври погиб, и я сама расскажу родителям».

Командирша подошла и снова и снова пыталась дать мне воды. Снова и снова я отказывалась. Я постучала в дверь, мама открыла и посмотрела на меня с удивлением. С чего бы это я стучу? Это дом моих родителей, дом моего детства, дом моей юности. Я посмотрела на нее в ответ и не смогла ничего сказать.

«Иври», — сказала я наконец.

Она поняла.

Мы сидели и ждали папу, когда он вернется с плавания. Когда он пришел вместе с моим младшим братом, я сообщила им обоим. Я всё еще была в той же форме, Иври. Только что я стояла на КПП, открывала ворота, улыбалась и крепко держала оружие, чтобы оно не давило на плечо, а теперь я рассказываю отцу и брату, что ты...

Потом рассказали и твоим родителям.

Твоя мама позвонила мне в слезах. Я тоже плакала. «Наш Иври», — шептала она снова и снова. Я хочу поехать к ним, подумала я. Я хочу быть в доме твоего детства, в месте, где ты родился, в месте, где ты вырос.

Дом моих родителей выглядел как оперативный штаб. Я тихо сидела в стороне и сжимала телефон. Я знала, что должна сообщить твоим друзьям, листала контакты, колебалась, кому позвонить первому. В конце концов набрала Йосефа: «Иври пал в бою в Южном Ливане, сообщи, пожалуйста, остальным ребятам». Йосеф молчал, пораженный. А потом начал задавать вопросы. Где я и что именно произошло, и что со мной. Я не отвечала. Только шептала снова и снова: «Иври пал, бой, Южный Ливан. Пал. Иври. Сообщи, пожалуйста».

Прошел час или два, а может быть, целые дни, пока не приехал микроавтобус, чтобы отвезти нас к твоей семье, муж мой. Я села позади водителя. Дороги Иерусалима были забиты пробками, дороги Биньямина тоже были забиты. Ты ведь знаешь, что такое четверг. Я прильнула к окну и тихо отвечала офицерам оповещения, которые не переставали задавать мне вопросы. У меня болело всё тело. Я хотела открыть окно, но во мне не было сил. Перед въездом в Эли один из офицеров спросил меня, подтверждаю ли я сообщение пресс-секретаря ЦАХАЛа. Я подумала: «Нет». Сказала: «Да». Вот и всё. Теперь весь мир знает.

Мы въехали в Эли и поехали к дому семьи Дикштейн. Твоей семьи. Я вышла из микроавтобуса, посмотрела на дом. Он — это весь ты, этот дом. А тебя нет. Я медленно поднялась по ступеням и подошла к порогу дома. Твой отец, Илан, подошел ко мне и обнял меня, болезненным и долгим объятием. После объятия я поднялась наверх, в твою комнату. Села на пол и, плача, смотрела по сторонам. Я не хотела оттуда выходить.

У офицеров оповещения были еще вопросы. Они сидели со мной и с твоими отцом и матерью. Они хотели знать, они хотели ответов — о похоронах, о шиве, о надгробных речах, о погребении. Мне не хватало воздуха, Иври. Кто-то меня о чем-то спросил, я не помню о чем. Я не слушала, я не отвечала.

Утром я еще писала тебе, думала я там. Во дворе дома твоих родителей растет дерево, названия которого я не знаю, через окно я видела, как его ветви опускаются и поднимаются, словно длинные руки. Словно знаки, которых я не понимаю. Словно крылья большой птицы, которая не может взлететь.

Утром ты еще писал мне, желал мне успеха. Говорил мне, что любишь. Я говорила, что люблю в ответ. Иври, мой Иври. Где ты.

«Иври, любимый мой», Мирьям Дикштейн | Издательство «Едиот Сфарим» | 180 страниц