«Я завидовала итальянкам и испанкам: их не спрашивали о политике»
Режиссер Ор Синай представила свой полнометражный фильм «Мама» на Каннском фестивале, столкнувшись с непростым вниманием к своей гражданской позиции. Теперь картина выходит в израильский прокат, предлагая зрителю взглянуть на скрытую жизнь «прозрачных» для общества женщин.
Менее десяти лет назад израильское кино регулярно собирало международные награды. Одной из них был отмечен выдающийся фильм Ор Синай «Анна», получивший приз за лучший короткометражный фильм на Каннском кинофестивале в 2016 году. Помимо статуэтки, победитель в этой категории получает право на показ своего первого полнометражного художественного фильма на Ривьере. Девять лет спустя режиссер завершила эту работу под названием «Мама». Несмотря на политическую ситуацию, престижный фестиваль был обязан выполнить условия конкурса и провести его мировую премьеру в прошлом году. Отношение к израильскому автору было гораздо холоднее, чем в прошлый раз, и освещение в СМИ, разумеется, тоже изменилось.
«Мне постоянно задавали политические вопросы, не имеющие отношения к фильму, — рассказывает она в интервью по случаю выхода «Мамы», который наконец выходит у нас в прокат в конце недели. — Я была с ним на нескольких других международных фестивалях в течение последнего года и всегда смотрела на режиссеров, представлявших другие страны, например, Италию или Испанию. Я завидовала им, ведь им просто позволяли праздновать свое творчество, в то время как со мной все было совсем не так».
Попробуем сделать это мы и поговорим о самом фильме, который теперь попытается завоевать сердца израильской публики, а также соревнуется в этом году за премию «Офир» и право представлять нас на американском «Оскаре». Евгения Додина, сыгравшая также в «Анне», исполняет здесь роль польки, работающей домработницей на вилле в Кейсарии (не у семьи Нетаниягу, не волнуйтесь). Она возвращается с визитом на родину, в бедную польскую деревню, откуда приехала, и обнаруживает, что члены ее семьи пошли по иному пути, чем она надеялась, что приводит к неизбежным столкновениям.
Хотя действие фильма происходит далеко отсюда, его подоплека личная. «Моя мама больна Паркинсоном уже много лет, — рассказывает Синай. — Несколько лет назад мои родители наняли иностранную работницу. Они пристроили для нее комнату, и это изменило всю динамику. Мой отец — человек практичный, и я чувствовала, что он относится к ней скорее как к функции, чем как к человеку. В целом, я чувствую, что эти женщины для нас прозрачны. Когда я начала с ней разговаривать, я поняла, что она всего на несколько лет старше меня, что она смешная и что у нее масса историй. Диалог между нами изменил то, как я смотрю на таких женщин, и я хотела снять этот фильм, чтобы изменить перспективу для других людей».
«Может, это и не в моих интересах, но я не думаю о том, что обо мне подумают»
Фильм начинается со сцены секса между ней и ее любовником, чернокожим садовником израильской семьи, который сам является трудовым мигрантом из Африки. Почему вы решили начать именно так?
«Потому что, среди прочего, работница моих родителей рассказала мне, что у нее есть любовник. Я думаю, что секс показывает, что она гораздо больше, чем жертва, приносящая свою жизнь в жертву черной работе ради своей семьи — у нее есть богатая жизнь, а в ней — бурная сексуальная жизнь и любовь.
В ходе исследования, которое я проводила, я обнаружила, что зачастую эти женщины происходят из консервативного общества, и расстояние от дома позволяет им раскрепоститься, чего у них нет на родине. На мой взгляд, это создает интересный конфликт, потому что они находятся здесь в своего рода рабстве, но именно оно дает им свободу, которой у них никогда не будет дома. Например, работницу моих родителей на родине ждал жестокий и пьющий мужчина, за которого ее выдали замуж насильно, но в Израиле она познала любящие и взаимные отношения».
Вы не боялись, что сцена секса в начале оттолкнет публику — особенно консервативную и буржуазную аудиторию, которая обычно заполняет наши синематеки?
«По правде говоря, я не думаю о том, что подумают о моих фильмах. Может, это и не в моих интересах, но я действительно думаю только о том, что зажигает меня. Не было варианта, чтобы я сняла фильм без этой сцены. Я понимаю, что это может смутить людей, но, если уж на то пошло, я считаю, что в фильме недостаточно секса».
Ваша семья совсем не богата, как семья в фильме. Почему вы описали семью, у которой она работает, как миллионеров из Кейсарии? И почему вы написали героиню полькой, а не шри-ланкийкой, как работница ваших родителей?
«Классовое неравенство — неотъемлемая часть фильма, потому что мотивация героини — позволить своей семье подняться по социально-экономической лестнице. Я утрировала классовый вопрос ради драмы. Что касается места действия в Восточной Европе, то все просто: я хотела продолжать работать с Евгенией. Изначально она должна была играть украинку, но снимать там было невозможно из-за войны, поэтому мы заменили на Польшу. Здесь нет ущерба аутентичности: в своем исследовании я обнаружила, что в Израиле также много работниц из Восточной Европы».
«Евгении и мне было ясно, что мы должны продолжать работать вместе»
Насколько эта героиня — продукт вашей работы, а насколько — Евгении?
«Я думаю, что она — плод нас обеих. При создании фильма я поставила себе цель, чтобы героиня не была жертвой, а поскольку Евгения — такая сильная женщина, опасности, что это произойдет, не было. Когда мы работали вместе над короткометражным фильмом, Евгения и я почувствовали, что у нас сильная связь, что мы понимаем друг друга без лишних слов. Мне было ясно, что мы должны снять и полнометражный фильм, потому что короткого метра недостаточно».
«Обычно перед началом съемок актерам в сцене говорят, что они делают и куда идут. С Евгенией в «Маме» оператор Матан Радин и я поняли, что это не сработает. Нужно дать ей делать то, что она чувствует, и тогда сцена «взлетит». Мы репетировали, смотрели, что у нее получается естественно, и в соответствии с этим двигались с камерой».
Почему вы решили назвать фильм «Мама»?
«На протяжении большей части работы над ним мы называли его «Дом», но есть миллион фильмов с таким названием. В конце концов, довольно ясно, в чем заключается основная история фильма, и она — между героиней и ее дочерью. Многие женщины, подобные ей, уезжают на работу в Израиль с четким планом относительно будущего своей семьи, и дети — это те, кто должен этот план осуществить, поэтому было естественно двигаться в этом направлении. Драма, к которой это приводит, вошла в сценарий на позднем этапе и родилась из разговоров, которые у меня были во время исследования».
«Зрители реагируют крайне эмоционально»
Не раскрывая слишком многого, можно сказать, что между матерью и дочерью возникает крайне драматический конфликт вокруг необычного поступка, который совершает мать. Как публика реагирует на него до сих пор?
«Зрители реагируют на это крайне эмоционально. Есть лагерь, который поддерживает мать, и есть лагерь, который встает на сторону ее дочери. Я, конечно, понимаю обе стороны».
Неважный факт о режиссере: ее дедушку зовут Моше Синай, но это не футболист. У нее нет с ним родственных связей, и она вообще не интересуется футболом или чемпионатом мира, но когда она недавно представляла фильм в Нью-Йорке, она попала как раз на исторические празднования «Никс». Она наполовину венгерка и наполовину йеменка, и говорит о своей восточной стороне: «Они самые «ашкенизированные» в мире, и у нас нет ни следа восточного происхождения».
«Я не понимаю, как у меня получился такой польский фильм»
Есть ли в фильме что-то израильское на ваш взгляд? По-моему, это с таким же успехом могло быть о польке, работающей в Англии.
«Я согласна. Я пересмотрела его заново по случаю выхода и сказала себе: «Что это за польский фильм? Как у меня получился такой польский фильм?». Съемки в Польше были сумасшедшим опытом. Там уважают режиссера до безумия. В Израиле я привыкла к тому, что каждый помощник осветителя даст тебе советы, но в Польше этого не происходит. Мы снимали в деревне, и нам готовили картошку и вареники. Была атмосфера школьной экскурсии, на которой снимают фильм. Это было весело».
На Иерусалимском кинофестивале на следующей неделе пройдет панель под названием «Как спасти израильское кино?». Какой ваш ответ?
«Что можно сделать, кроме как продолжать творить? В моем узком мире это единственное, что я могу делать. Если я начинаю думать о будущем, это вызывает беспомощность. Когда я погружаюсь в свой мир, творю и пишу, тогда вещи происходят».
Что ваши родители сказали о фильме?
«Им он, конечно, нравится, но я никогда не узнаю, что они думают в глубине души. Они не дают подробных ответов».
