7 октября доказало: все мы — иерусалимцы
Когда убийцы штурмовали поселения Округа, они делали это не для того, чтобы захватить западный Негев. Название операции, к которой они готовились, было «Буря Аль-Аксы», а Нир-Оз и Беэри были лишь промежуточными станциями на пути к Иерусалиму.
Будучи молодой матерью, живущей в изгнании (для иерусалимцев моего типа даже Негев — это изгнание), каждый раз, когда мы поднимались в Иерусалим для еженедельного визита к родителям, чуть проехав перекресток Масмия, я заливалась слезами. Младенец был занят своими делами, его отец был погружен в вождение, а у меня текли водопады. После нескольких таких поездок я поняла: дело не во мне, дело в городе.
В машине был компакт-диск Йехорама Гаона, который мы обычно слушали в дороге. Чуть позже перекрестка Масмия регулярно доходила очередь до песни, которая активировала у меня все триггеры. Можно было подумать, что речь идет о переживаниях, связанных с материнством или адаптацией к семейной жизни, но катализаторы были иными. В моем особенно чувствительном детстве любой выезд из Иерусалима был потрясением.
Начиная с закладывания ушей на спусках, которые открывались снова только на подъемах обратно в город, продолжая влажностью Шфелы, пробуждавшей склонность к астме, и заканчивая сильным чувством оторванности и чуждости, которое не могли компенсировать ни сплав на баллонах по Иордану, ни вид с башни Шалом. Дыхание стабилизировалось только тогда, когда я видела приветствие «Мир вам», оформленное городскими садовниками при въезде в город. Так между мной и Иерусалимом соткались глубокие отношения, за которые я плачу высокую цену по сей день, в буквальном смысле. И в любом случае, на том раннем этапе я уже решила, что мне нечего искать в другом месте.
Когда я научилась читать, я обнаружила, что мой город находится в кризисе. Неделя за неделей в местных газетах, и от одного Дня Иерусалима до другого в общенациональных СМИ, заголовки кричали: «бедность», «грязь», «отрицательная миграция», «демографическая проблема». Снова и снова оплакивали якобы пустеющий город, становящийся ультраортодоксальным, центр города, истекающий кровью от интифад и «жертв мира», терактов-самоубийств, раскопок легкорельсового транспорта, интенсивного строительства и миграции в торговые центры. Иногда казалось, что многие из тех, кто оплакивает Иерусалим, — из числа его любящих. Когда мне пришлось отдалиться от города на немалое количество лет, я хоть и испытала на собственной шкуре муки расстояния, но в этом была и своя награда: я поняла, что, хотя тарифы на арнону в городе утверждают обратное, Иерусалим — это не город, это идея.
Силой войны в нашу жизнь недавно вернулась песня «Две палетки из Сидона», которая напомнила нам вслед за источниками, что «далеко от глаз — далеко от сердца». Утверждение, верное в обычном случае, за исключением тех ситуаций, когда то, что находится далеко, — это и есть сердце. А коллективное сердце на протяжении поколений тосковало по Иерусалиму. Это был Иерусалим символический и возвышенный, место Храма и рождения нации, в меньшей степени — город, попираемый ногами легионеров и паломников, или запущенный и отсталый в лучших традициях османского правления. На Иерусалим можно смотреть чужими глазами, как Сэмюэл Клеменс (он же Марк Твен), видеть в нем бедность и грязь и констатировать: «Иерусалим — город печальный, мрачный и безжизненный. Я бы не выбрал жить в нем». Или смотреть на него глазами сердца и национального духа и удостоиться строить его из руин.
Постоянный выбор определенных кругов видеть в Иерусалиме только его муниципальные проблемы глубже, чем легитимная критика городских властей. 7 октября, когда убийцы штурмовали поселения Округа, они делали это не для того, чтобы захватить западный Негев. Название операции, к которой они готовились, было «Буря Аль-Аксы», а Нир-Оз и Беэри были лишь промежуточными станциями на пути к Иерусалиму. Борьба за Иерусалим не закончилась в 1967 году, она ведется ежедневно на всех географических фронтах, но самый тревожный из них — внутренний фронт.
Желание отмахнуться от сложности, сопровождающей жизнь в Израиле и израильскую идентичность, нередко приводит и к отказу от Иерусалима, от того культурного и национального багажа, который он несет. Те, кто чувствуют, что Иерусалим не их и они ему не принадлежат, совершают символическое отступление от нашей общей истории, от мечты ста поколений, и упускают множественность идентичностей, объединенных в «иерусалимскости», в пользу общей западности, открытой миру, чья точка отсчета находится то ли в Манхэттене, то ли в Берлине, и в любом случае очень далека от кварталов Бухарим или Нахлаот. Против них можно подытожить словами, которыми завершается та вызывающая слезы песня с перекрестка Масмия: «Я не сдвинусь отсюда». И Мессия тоже придет.
