Чего стоит государственный контролер, если им нельзя управлять?

Рекомендация Верховного суда Кнессету провести повторное голосование по вопросу избрания государственного контролера, сопровождающаяся четким сигналом о намерении аннулировать результаты, является еще одним исключительным шагом во вмешательстве Верховного суда в деятельность этого института. Несколько недель назад Верховный суд зашел еще дальше, заблокировав возможность контролера публиковать отчеты о событиях 7 октября, несмотря на то, что ранее было постановлено: расследования контролера могут проводиться параллельно с работой государственной следственной комиссии, подобно той, что была создана после катастрофы на горе Мерон.

Чтобы понять, что стоит за этим всплеском судебного активизма, необходимо поместить борьбу за институт государственного контролера в более широкий контекст социальной борьбы за контроль над государственными структурами. Мы живем в эпоху, когда старая гегемония — та, что считает себя законной наследницей исторической МАПАЙ, — демографически сокращается и проигрывает выборы, а потому цепляется за институты как за инструмент, служащий ее целям.

До «переворота» (Махапак) институт государственного контролера был довольно серым учреждением. Однако когда в восьмидесятые годы в должность вступила судья Верховного суда в отставке Мирьям Бен-Порат, а за ней — колоритный судья Миха Линденштраус, известный любитель прессы, институт стал гораздо более значимым фактором в израильской общественной жизни. С того момента, как МАПАЙ проиграла выборы, она неустанно работала над передачей полномочий назначенным институтам, таким как Верховный суд, Банк Израиля и бюрократия, развивая этос «профессионализма». Предполагалось, что под этим критерием можно будет расставить на ключевые позиции людей, лояльных ее целям.

Так Аарон Барак развил идею «судьи как государственного деятеля», Дина Зильбер — идею «чиновника как лидера», а начальник Генштаба Авив Кохави — идею «жезла ценностей» и генерала-философа. Аарон Халива, в свою очередь, предпочитает видеть себя государственным деятелем и борцом с климатическим кризисом. Подобным образом Бен-Порат и особенно Линденштраус превратили институт государственного контролера в политический орган. Гегемонистская пресса продвигала этот подход, поскольку он служил ей до тех пор, пока объектами контроля были премьер-министры и министры от правых, которые чаще всего формировали правительства в последние пятьдесят лет.

Однако как только правый политический лагерь осознал, что этос «профессионализма» на практике служит оппонентам, он воспользовался тем фактом, что выбор государственного контролера осуществляется в Кнессете тайным голосованием. Правые начали действовать, чтобы назначить своих людей — Матаньягу Энгельмана, а теперь Михаэля Равило. В обоих случаях они предпочли не назначать судей, выступая против кандидатуры Йосефа Эльрона, хотя тот как раз противостоял правящей гегемонии в Верховном суде.

На этом фоне следует понимать нынешний всплеск активности Верховного суда. Внезапно суд ограничивает полномочия контролера по расследованию событий 7 октября и вмешивается в процедуры его выбора, вопреки позиции юридического советника Кнессета и при отсутствии доказательств того, что было дано политическое указание фотографировать бюллетени. Подчеркнем: вмешательство в голосования в Кнессете крайне редко. В британской правовой системе, частью которой является Израиль, существует жесткий принцип разделения властей и невмешательства во внутренние дела парламента. Здесь речь не идет о квазисудебной процедуре, такой как лишение неприкосновенности, в которую Верховный суд склонен вмешиваться. Это ядро политической деятельности, и прецедента вмешательства в такой вид парламентской работы не существует.

Однажды министр Мири Регев сказала: «Чего стоит корпорация (общественного вещания), если ею нельзя управлять?». На вес этих слов старая гегемония — посредством своего центрального механизма контроля, Верховного суда — говорит в своих последних постановлениях: «Чего стоит государственный контролер, если им нельзя управлять?». Это вопрос власти и контроля над институтами в эпоху смены гегемоний.