«Демократия — это прежде всего технология управления. Проблема в том, что она застряла в XVIII веке»

Профессор Лиав Оргад (49 лет) — эксперт в области конституционного и сравнительного права и один из видных голосов в исследовании демократии в современную эпоху. В 2023 году он стал соучредителем Института конституционных вызовов имени Рубинштейна в Университете Райхмана и с тех пор является его (со)председателем. Параллельно он возглавляет программу глобального гражданства в Европейском университетском институте (EUI) во Флоренции, Италия, и является профессором Школы транснационального права Пекинского университета в Шэньчжэне, Китай. Он опубликовал три научно-популярные книги, последняя из которых — «Демократия на скамье подсудимых: процесс в трех актах» (издательство «Кинерет, Змора, Двир»), написанная им совместно с Ореном Нахари, вышла в свет месяц назад.

«Демократия на скамье подсудимых» написана как судебное заседание, где сама демократия — обвиняемая, обязанная защищать свое существование. Представленные в ней данные потрясают: в 2008 году 14,4% населения мира жили в условиях полных демократий, но к 2024 году эта доля упала всего до 6,6%. Более серьезная проблема заключается в том, что разрушаются не только демократические институты, но и доверие народа к ним. Базовая вера в то, что демократия — это хорошая и справедливая система, больше не является само собой разумеющейся. Так, например, в Греции 81% выражают недовольство ею, в Испании — 69%, а во Франции, США и Великобритании речь идет более чем о половине граждан.

«Если бы мы относились к демократии как к продукту, генеральный директор уже отправился бы домой», — говорит Оргад. «За десятилетие она потеряла 54% своей доли на мировом рынке. И великий парадокс заключается в том, что она отступает именно тогда, когда демонстрирует лучшие результаты в истории человечества: продолжительность жизни на пике, уровень образования на пике, экономический рост беспрецедентен, и даже в индексах счастья демократические страны находятся на вершине. То есть по количественным, измеримым показателям демократия принесла человечеству его величайшие достижения — и это еще до того, как мы заговорили о свободе, равенстве и правах человека. Поэтому вопрос так беспокоит: почему именно сейчас, когда этот продукт находится на пике своей эффективности, он теряет так много доли рынка?».

Почему на самом деле?

«За последние 25 лет произошло пять мировых мегакризисов, и их накопление за столь короткий период времени ставит почти невыполнимую задачу перед любой системой правления, не только перед демократией. Первый — это кризис безопасности, начавшийся с терактов 11 сентября 2001 года и разрушивший преобладавшее в девяностые годы представление о том, что демократия победила, а большие войны остались в прошлом. За ним последовал экономический кризис 2008 года, который демонтировал базовые предположения о том, что либеральное государство может гарантировать своим гражданам. Третий кризис — рост технологических гигантов: он прояснил, что власть больше не находится в руках общественности, а сосредоточена в руках горстки частных корпораций, которые фактически определяют, что мы увидим, что услышим и что исчезнет, глубоко проникая в частную жизнь через массовый сбор личных данных и влияя на сознание, общественный дискурс и избирательные системы — без прозрачности и демократической ответственности. В 2015 году разразился миграционный кризис, который пошатнул вопросы суверенитета и идентичности и поставил под вопрос способность демократии защищать свои границы. А затем пришла пандемия коронавируса, которая не только обнажила пределы власти государств, но и ускорила процессы, которые уже существовали под поверхностью».

Но почему именно демократия виновата во всех кризисах?

«Демократия в ее современном понимании дает большие обещания, и прежде всего — суверенитет народа, обещание, которое нам рассказывают со времен Французской революции, когда король перестал существовать, а народ был объявлен сувереном. Однако на деле немногие сегодня скажут, что чувствуют, будто их голос действительно на что-то влияет. Демократия отдалилась от граждан, а суверенитет постепенно перешел к международным корпорациям, олигархам, бюрократии и судам.

Изначально демократическая система основана на скудном участии: голосование раз в несколько лет за закрытые списки, которые зачастую не позволяют выбирать или ранжировать кандидатов. Это система, которая проверяет не то, насколько важен определенный вопрос для гражданина, а только его общие предпочтения. Невозможно разделить голосование по темам. Вы не можете выбрать Яира Голана для безопасности, Биньямина Нетаниягу для культуры и Арье Дери для социального обеспечения. Вы выбираете список и почти не имеете влияния на его состав.

Более того, система измеряет предпочтения, но не их интенсивность. Так, например, в Израиле маленькая партия может выдвинуть премьер-министра, как это было с Нафтали Беннетом, а в США кандидат может получить меньше голосов избирателей, но победить благодаря системе выборщиков, как это случилось с Дональдом Трампом в 2016 году. Если бы мы начинали сегодня с нуля, никто бы не спроектировал такую систему. Вы бы определили ценности — такие как свобода, равенство, приватность, — а затем построили бы технологию, которая реализует их точно, прозрачно и с обновлениями».

Вы говорите о демократии так, будто это смартфон. Зачем сводить ее к уровню продукта?

«Демократия — это прежде всего технология управления, контроля над людьми и организации человеческих обществ. Это не природное явление, а человеческое изобретение, созданное в XVIII веке, и у него, конечно, есть идеологические измерения, но в своей основе это технология, которая должна делать одну вещь: брать волю народа и переводить ее в политический результат. Проблема в том, что она застряла в XVIII веке».

Какая достойная альтернатива есть у демократии?

«У демократии сегодня есть конкуренты на рынке: автократические режимы, популистские режимы, власть технологических компаний. Эти конкуренты продают продукт. Когда говорят об управляемости, кто-то всегда скажет вам: «Посмотрите, как в Китае строят мост за два дня, а у нас это занимает годы из-за бюрократии». Нельзя игнорировать конкуренцию. Но в конечном итоге, после критики демократии, нужно предложить и обновление версии: не только объяснять, что не работает».

Один из способов обновления версии исходит изнутри системы: баланс между тремя ветвями власти — исполнительной, законодательной и судебной. Проблема в том, что авторитарные власти пытаются их сокрушить.

«Насколько можно навязать демократию судебным приказом? Если народ не хочет демократии, суд не сможет создать ее силой — особенно когда в обществе преобладает ощущение, что он слишком вовлечен в принятие политических решений. Не исключено, что однажды здесь будет большинство, которое вообще не верит в демократическое мировоззрение.

Возьмем, к примеру, постановление Верховного суда по поводу «принципа разумности», которое гласит, что характер Израиля как еврейского и демократического государства вечен, и Кнессет не может его отменить. Это плохой подход».

Почему?

«Потому что это юридический ответ на проблему, которая вовсе не является юридической. Вы не можете «прибить гвоздями» конституционные ценности, когда само общество движется в другом направлении. Есть люди, которые говорят, что если бы судебная система в Веймарской Германии была более активной, нацизм можно было бы предотвратить. Но я не знаю ни одного серьезного историка, который считал бы это правдой. Сильная судебная система может в лучшем случае смягчить или замедлить процессы — не более того. В конце концов, если народ не хочет демократии, ее не будет. Точка. Никакое постановление ее не спасет».

Так что же должны делать люди, которые еще верят в демократию? Уезжать?

«Прежде всего, я могу сказать вам, чего делать не следует: не навязывать демократию судебным приказом. Это просто не работает. Если общественность этого не хочет, суд не создаст это силой. Вторая ошибка — не слушать другую сторону. Здесь есть люди, которые недовольны демократическим режимом, и вместо того чтобы понять почему, мы баррикадируемся и отвергаем их. Нужно прислушиваться к их боли — не как к лозунгу, а по-настоящему. В Израиле, например, есть ощущение чрезмерного вмешательства суда в принятие политических решений, и позиция либерального лагеря вокруг него с утверждением, что он свят и его нельзя трогать, — это ошибка. Потому что не всякая критика суда является антидемократической. И третья ошибка, возможно, самая глубокая из всех, — думать, что либеральная демократия — это идеальный продукт. Что в ней нет проблем. Как будто если мы просто объясним людям, что ситуация в Венгрии и Турции хуже, все «вернутся к вере».

Что же можно сделать, чтобы спасти демократию?

«Я за партисипаторную демократию — демократию, которая вовлекает граждан, но также остается верной своим ценностям, а не институтам. Если институты защищают ценности — отлично. Если нет, нужно переосмыслить механизмы.

Существует ряд практических моделей, которые можно внедрить для повышения гражданской вовлеченности в демократию. Возьмем, к примеру, гражданские ассамблеи: вместо того чтобы оставлять спорные вопросы на усмотрение политиков, на которых влияют интересы и давление, вы случайным образом выбираете несколько сотен граждан так, чтобы они представляли все общество — ультраортодоксов, арабов, женщин, мужчин, молодых, пожилых. И они функционируют как суд присяжных, который собирается раз в какое-то время и принимает решения по ценностным вопросам. Граждане изучают проблемы, слушают экспертов, спорят между собой и выносят решение. В Ирландии так решали вопросы абортов и однополых браков. В Исландии с помощью гражданской ассамблеи разработали конституцию. Вместо комиссий юристов «сверху» — это процесс «снизу».

Такой процесс усиливает чувство суверенитета в обществе и приближает его к решениям. Это также более прозрачный процесс с меньшим уровнем системной коррупции, который позволяет решать вопросы, в которых политика буксует, — от механизмов призыва до общественного договора, который определит, что объединяет нас как общество».

Какие еще «обновления ПО» можно внедрить в демократии?

«Можно внедрить модель «жидкой демократии» (liquid democracy). Представьте ситуацию, когда каждый день — день выборов. Вместо того чтобы выбирать представителя раз в четыре года и надеяться, что он будет верно представлять вас, вы можете голосовать напрямую по каждому вопросу. В вопросах безопасности это может быть один эксперт, в экономике — кто-то другой. И в любой момент вы можете забрать свой голос обратно или передать его кому-то другому. В этой модели депутаты Кнессета не являются представителями в классическом смысле, а фактически исполняют волю общественности, обновляемую в реальном времени.

Можно также использовать технологии для гражданской вовлеченности. Представьте, что у вас есть персональный бот, который отслеживает для вас законопроекты, фильтрует информацию, анализирует плюсы и минусы и сообщает вам о том, что для вас важно. Если захотите, он будет действовать от вашего имени: подавать возражения, инициировать обращения. Так граждане могут быть соучастниками власти, не тратя часы в день на слежку за Кнессетом.

Можно создавать модели, которые находят общие знаменатели. Общественный дискурс почти всегда фокусируется на том, что нас разделяет, поэтому уже сегодня существуют платформы, пытающиеся составить карту того, в чем разные люди согласны. Алгоритм ищет общее и иногда обнаруживает, что люди, которые чувствуют, будто между ними нет ничего общего, согласны по большинству вопросов. Это способ справиться с поляризацией не через силовое решение, а через восстановление общей базы.

Можно также внедрить ранжированное голосование, при котором избиратель расставляет несколько вариантов по приоритетности, а не выбирает только один. Это заставляет политиков обращаться к центру, потому что для того, чтобы быть вторым или третьим вариантом для большего числа людей, нужно быть менее радикальным. Другая, более радикальная модель измеряет не только то, что люди думают, но и насколько важен для них этот вопрос. Сегодня при голосовании вас спрашивают «да» или «нет», но не спрашивают, насколько это критично для вас. Если учитывать интенсивность, получаются совсем другие результаты, и особенно это дает голос меньшинствам в вопросах, которые для них действительно важны».

Но как, черт возьми, можно внедрять такие модели, когда власть подрывает демократию?

«Начинают снизу, в местном самоуправлении: например, организуют гражданские ассамблеи в мэриях, не дожидаясь Кнессета. И если они приживутся, возникнет давление с целью их принятия в общенациональной политике. Можно запустить кампанию по «обновлению версии» под руководством гражданского общества и либеральных партий: например, использовать платформы ИИ, чтобы показать, в чем 80% израильтян согласны 80% времени.

Понятно, что нельзя заставить авторитарное правительство принять партисипаторную демократию, но мировой опыт учит, что такие изменения приходят в моменты кризиса, и Израиль находится в таком моменте. Кризис — это возможность».

Какие подобные примеры были в мире?

«Возьмем, к примеру, Эстонию. Когда Советский Союз распался в начале девяностых, маленькая страна была почти без инфраструктуры, и менее чем у половины населения было подключение к телефонной линии. Вместо того чтобы воссоздавать существующие модели, молодое руководство решило перепрыгнуть этап и сразу построить цифровую демократию: уже в 2002 году каждому гражданину были выданы цифровые удостоверения личности. В 2005 году стало возможным онлайн-голосование, и сегодня ее граждане могут голосовать из любой точки мира и даже менять голос до закрытия избирательных участков. С тех пор почти все государственные услуги перешли в цифровой формат, вплоть до создания модели цифрового резидентства, позволяющей даже тем, кто не является гражданином, пользоваться госуслугами. Все это способствовало не только экономической эффективности, но и привело к резкому росту доверия общества к институтам власти и необычайно высокому уровню удовлетворенности по сравнению с другими демократиями.

Ирландия — еще один пример: мировой экономический кризис 2008 года привел ее к финансовому краху, который, в свою очередь, привел к глубокой потере доверия к политической системе. Здесь не правительство возглавило изменения, а гражданская и академическая инициатива. Группа исследователей из Дублинского университета создала гражданские ассамблеи, предназначенные для изучения взрывоопасных вопросов, таких как аборты и однополые браки. Модель, родившаяся вне политической системы, сумела создать общественное давление, пока не стала предвыборным обещанием и не была принята самой системой: в 2015 году прошел референдум, разрешивший гей-браки, а в 2018 году — референдум, по итогам которого был отменен запрет на аборты. Этот метод дал широкую легитимность решениям по острым вопросам и вернул доверие общества к системе».

Есть ли примеры протеста против авторитарных шагов власти?

«Самый близкий пример сочетания протеста, оппозиции и институциональных изменений пришел из Тайваня. В 2014 году правительство попыталось быстро утвердить торговое соглашение с Китаем, что вызвало общественные опасения по поводу усиления экономической зависимости Тайваня от Китая и ущерба его суверенитету. Вследствие этого вспыхнул мощный массовый протест, на пике которого демонстранты захватили парламент на три недели. Вместо того чтобы подавить протест, правительство выбрало необычный шаг и приняло часть его инструментов. Цифровые платформы, разработанные активистами протеста, в дальнейшем использовались как официальный инструмент для формирования политики с помощью алгоритмических механизмов, выявляющих точки согласия между различными позициями. Так Тайваню удалось создать консенсус вокруг решений по сложным вопросам, таким как регулирование иностранных услуг, и утвердиться в качестве одной из самых передовых цифровых демократий в мире.

Истории Эстонии, Ирландии и Тайваня не идентичны, но их объединяет общий принцип: глубокий кризис создает трещину в доверии, и эта трещина позволяет перепрыгнуть через частичные решения и построить новые механизмы. Иногда это исходит от оппозиции, иногда от правительства, а иногда это гражданская инициатива. Но во всех случаях изменения происходят только тогда, когда кому-то удается превратить кризис в институциональную возможность».