Две трети или власть толкования: битва за Управление телерадиовещания
Когда правительство утверждает, что соблюдает закон, а БАГАЦ требует от него поступать иначе, создается тревожная реальность, в которой толкователь закона становится тем, кто определяет его содержание. Это фундаментальный вопрос о том, подчиняется ли сам суд закону в демократическом Израиле.
Есть моменты, когда судьба демократии сжимается до одного пункта в законе. Не Основного закона, не конституционной революции, не двусмысленного вопроса, который можно истолковать двояко. Только одно предложение, понятное каждому гражданину. «Не извращай суда» — возможно, самое короткое повеление, когда-либо данное судье. Ему не сказано, как выносить решение или какой результат считать правильным. Ему сказано лишь одно: не извращай сам суд.
На этой неделе кажется, что это повеление, написанное более 3000 лет назад, стало как никогда актуальным. Закон об Управлении телерадиовещания гласит: «Существование совета, его полномочия и действительность его решений не будут затронуты... при условии, что число членов совета не опустилось ниже двух третей». Не «по мере возможности», не «если суд согласится», не «в зависимости от обстоятельств». Закон не оставляет здесь пространства для интерпретаций. Две трети — или полномочий нет.
Однако БАГАЦ в промежуточном постановлении, вынесенном тремя судьями Верховного суда (Ицхаком Амитом, Алексом Штайном и Рут Ронен), распорядился позволить совету продолжать работу даже при отсутствии двух третей состава. Можно считать этот результат правильным или даже необходимым. Но прежде чем оценивать результат, нужно задать вопрос, который в десять раз важнее: подчиняется ли закону сам суд в демократическом Государстве Израиль? Это не вопрос правых или левых, и не вопрос нынешнего правительства — это вопрос, на который обязана ответить любая демократия.
Сегодня нет офсайда
Представьте судью в финале чемпионата мира, который собирает капитанов перед стартовым свистком и говорит: «Правило офсайда остается в книге правил, но сегодня оно действовать не будет». Возможно, результат будет справедливым, но в этот момент игра перестает быть игрой по правилам и становится игрой судьи.
Именно здесь начинается история. Правительство заявляет: мы соблюдаем закон, не позволяющий совету принимать решения при наличии менее двух третей состава. БАГАЦ отвечает промежуточным постановлением, разрешающим совету действовать, и предупреждает избранных должностных лиц о личной ответственности за неисполнение. Трудно придумать более острый парадокс: правительство утверждает, что соблюдает закон, а Верховный суд требует от него поступать иначе.
В решении суда, содержащем прямое предупреждение чиновникам, есть слова, раскрывающие тайны сердец судей Верховного суда. Они написали, что действия правительства могут нанести ущерб «власти суда» (שלטון המשפט). Повторим и подчеркнем: не «власти закона» (שלטון החוק), а «власти суда».
Есть те, кто увидит в этом семантическое различие, но я склонен думать, что речь идет о двух разных мировоззрениях. Существует глубокая разница между властью закона и властью суда. При власти закона закон правит всеми нами. При власти суда может возникнуть реальность, в которой тот, кто толкует закон, становится тем, кто определяет, каким он будет. Это один из самых глубоких конституционных вопросов в любом демократическом режиме.
Суд — собственность общественности
Более 800 лет назад английские дворяне заставили короля Иоанна подписать Великую хартию вольностей. Это был определяющий момент в истории западной демократии: был установлен революционный принцип, согласно которому даже король подчиняется закону. С тех пор короли почти исчезли, но принцип остался. Правовое государство измеряется не силой закона по отношению к слабым, а его силой по отношению к обладателям власти.
Урок дела Дрейфуса универсален: когда появляются доказательства, противоречащие обвинительному приговору, системе бывает трудно признать ошибку. Защита престижа институтов становится важнее поиска истины. Даже сильная судебная система должна устанавливать для себя границы, ибо власть, не признающая своих ограничений, может сама стать источником опасности.
Дважды в Торе судьи были предупреждены: «Не извращай суда». Не сказано: не извращай стороны или ценности, а именно сам суд. Потому что суд — это не собственность судьи, это собственность общественности.
Само собой разумеется, это не означает, что суд должен быть «резиновой печатью». Его роль — защищать права, критиковать правительство и толковать закон. Однако именно из-за огромной власти суд должен подчиняться фундаментальному правилу: он не вправе подменять собой законодателя. Когда закон двусмыслен — толкуют. Когда есть лакуна — восполняют. Но когда законодатель установил точное число — две трети — у суда нет разрешения превращать его в вопрос усмотрения.
Я не знаю, чем закончится процесс. Но я знаю одно: правовое государство проверяется в самый трудный момент — когда даже тот, кто толкует закон, принимает на себя его ограничения. В день, когда закон обязывает всех, кроме того, кто его толкует, исчезает власть закона и наступает власть толкования. Разница между ними — это в точности разница между демократией, опирающейся на правила, и демократией, опирающейся на людей.
Закон пишется не для того, кто с ним согласен, а для того, кто обладает властью отступить от него. Если даже толкователь закона вправе игнорировать его ясную формулировку, как мы можем предъявлять претензии правительству или рядовому гражданину? Это моральный вопрос о всей власти закона. Мы можем спорить о результатах или личностях судей, но прежде всего существует простой вопрос: подчиняется ли суд по-прежнему закону, или закон подчиняется суду? В день, когда ответ на этот вопрос изменится, не будет необходимости отменять книгу законов — достаточно будет того, что мы перестанем верить, что она обязывает того, кто сидит, чтобы толковать ее.
