Его 15-летний сын получил девять ножевых ранений в парке Тель-Авива: «Домашние задания пишутся кровью»

Ребенок 15 лет спускается в общественный парк. С телефоном в кармане, иногда с велосипедом, с блеском в глазах и целым миром в сердце, который еще не успел испортиться. Он не идет на войну. Он не заходит на вражескую территорию. Не в болезненный бой. Он выходит здесь, рядом с домом, всего в 150 шагах, в место, которое должно быть самым безопасным из существующих — в парк. Полный травы и камер видеонаблюдения.

Когда-то это было место, где дети учатся падать с карусели и вставать. Сегодня им нужен сопровождающий парамедик. Раньше они там смеялись, вели мелкие споры, кричали или целовались первым детским поцелуем. А сегодня? Там стоит какая-то странная тишина, тишина, ожидающая дурных поступков. Ребенок спускается в полуосвещенный парк и возвращается из него как заголовок. Не история. Не роман. Заголовок.

Моего сына зовут А. Потому что в стране, где детей режут ножами, даже их имя уже нуждается в защите от мести и статусов в соцсетях. А. спустился посидеть в парке Гистадрут в Тель-Авиве. Посидеть с друзьями. Как и в любой день перед Грозными днями. «Посидеть» — маленькое слово, почти детское. Раньше просто сидели. Сегодня сначала проверяют, кто еще сидит. Потому что для того, чтобы посидеть, нужно разрешение, немного смелости, немного удачи, шлем на голову, бронежилет для души и мать, которая молится в сердце, чтобы он вернулся таким же, каким вышел. Тот же ребенок, и то же тело, с тем же количеством отверстий.

И тогда они пришли. Не один. Не двое. Стадо. В самой жалкой форме мужества: 20 на одного. 30 на одного. 40 на ребенка. Его пинали. Его били кулаками. Его уложили на дорогу. Его тащили как мешок картошки. Только мешок не кричит, не истекает кровью и не звонит отцу потом надломленным голосом, чтобы тот пришел спасти его от явной смерти. И если этого недостаточно, то появился и нож. Острый и серебристый в грязной руке бродячих подростков. И нет, не один «удар ножом», как любит сухо писать полиция в стиле некролога. Девять ножевых ранений. Девять раз, когда кто-то решил вогнать металл в тело ребенка, невинного подростка.

И что самое страшное? Девять раз, когда государства там не было. И уродливая правда такова: А. был ранен не только подростками. Он был ранен пренебрежением. Равнодушием. Годами «все будет в порядке». Муниципалитетом, который ставит скамейки вместо границ. Полицией, которая приезжает после того, как кровь уже испачкала рубашку и тротуары. Государством, которое способно распознать баллистическую ракету в Иране, но не способно распознать банду подростков, наводящую ужас под домом. Прямо здесь.

И они уже давно не являются только тихой проблемой южного Тель-Авива. То, что началось там — в месте, которое государство оставило без образования, без правоприменения, без страха и без будущего — не осталось там. Насилие — это не защищенная квартира. Оно не платит муниципальный налог. Оно распространяется. Как тихая эпидемия, из района в район, из дома в дом, с улицы на улицу и из парка в парк. Было удобно отделываться фразой «не ходи туда ночью». Потом говорили «не ходи туда вообще». Скоро мы скажем детям: «Не ходите, вам безопаснее с экранами». И всё. Мы вырастим поколение детей с картой Израиля, размеченной не городами, а зонами, в которых нельзя дышать.

Банды подростков не рождаются из ножа. Они рождаются из пустоты. Пустоты образования. Пустоты авторитета. Пустоты присутствующих родителей. Пустоты полиции на местах. Пустоты судей, которые понимают, что ребенок с ножом — это не просто «несовершеннолетний в трудной ситуации», это опасность для общества, это шрам, это ранение. И да, также из пустоты государства, которое боялось сказать вслух: здесь есть явление, и оно пожирает нас, и почему-то это сюрприз.

Нельзя ненавидеть группы населения. Нельзя клеймить детей из-за происхождения, цвета кожи, района или фамилии. Но можно — и нужно — клеймить насилие. Можно говорить, что банда — это банда. Что нож — это нож. Что ребенок, получивший девять ножевых ранений, — это не «точечный инцидент», а тревога. Нормальное государство не ждет следующего ребенка. Оно не создает еще одну группу. Не выпускает еще один документ с логотипом. Не посылает еще одного пресс-секретаря, чтобы тот сказал: «Вопрос находится на рассмотрении».

Нормальное государство заходит в районы, в школы, в парки, на улицы. С правоприменением. С образованием. С социальным обеспечением. С наказанием. С присутствием. С одним ответственным взрослым, который готов сказать жестоким детям: до сих пор и не дальше. Потому что когда государство не воспитывает — воспитывает улица. А когда воспитывает улица — домашние задания пишутся кровью.

А. спустился в общественный парк. Он должен был вернуться с пылью на ботинках, возможно, с румянцем на щеках. Вместо этого он вернулся с ножевыми ранениями. Без своевременной помощи. Без исцеления. Без ответа. Только с телом и душой, которым нужно будет выздоравливать — и с государством, которое до сих пор не поняло, что оно и есть настоящий раненый.