Гамильтон был прав

Еще до того, как стать бродвейским мюзиклом, Гамильтон был американской легендой. «Федералист» — сборник статей, соавтором которого он являлся, — был частью усилий по убеждению нью-йоркской общественности ратифицировать Конституцию, сформулированную в Филадельфии. Задолго до современных теоретиков один из отцов-основателей понял, что нация должна защищать себя не только от внешних угроз, но и от самой себя. Исторически неясно, привели ли те 85 статей к желаемому результату, но трудно переоценить их важность. Многие из них цитируются до сих пор как источник толкования Конституции. Среди самых известных — статья № 78, в которой Гамильтон утверждал нечто противоречащее интуиции. Судебная власть, по его мнению, является «наименее опасной» из трех ветвей, поскольку у нее «нет ни кошелька, ни меча». У нее нет контроля над силами армии или полиции, и она не распределяет бюджеты. Это было своего рода успокоительным заявлением для тех, кто опасался концентрации судебной власти в американской федерации.

И действительно, со временем выяснилось, что источник независимости суда иной: общественное доверие. Без него у него нет права на существование. Это также одно из оправданий для отмены законодательства и осуществления судебного контроля, когда это требуется. На этом введение в конституционное право закончено. Тезис Гамильтона не лишен проблем и подвергался критике в мире. У нас, например, Даниэль Фридман утверждал, что суд перевернул всё с ног на голову и стал слишком активным. И он не одинок. Но общий знаменатель легитимной критики в адрес суда заключается в том, что никто не игнорирует его исключительные полномочия определять законность. Все признают, что суд является демократическим компонентом, не подлежащим обсуждению. До позавчерашнего дня.

Проблема в саге о Верховном суде и Управлении телерадиовещания — это не фактическое неповиновение. Этого еще не произошло, и, возможно, скоро мы обнаружим, что за этим ничего не стоит. Суть здесь в заигрывании с возможностью того, что суд не является единственным толкователем закона. В нормализации отрицания его роли. В отбеливании альтернативы неповиновению. В приватизации его усмотрения правительством. В легитимации практики будущего отказа. Ведь это основа демократии: Кнессет законодательствует, правительство исполняет, суд судит. По этой причине заявления о том, что решение Верховного суда незаконно, проблематичны и содержат внутреннее противоречие. Только суд может решить, является ли существующая ситуация законной. Способ справиться с ошибочным решением — это законодательство, назначение судей или ограничение срока полномочий, а не фронтальный отказ.

Гамильтон был прав. На практике, перед лицом отказа подчиниться решению, суду нечего делать. Он действительно слабейшая из ветвей власти. Разъяснение секретариата правительства о том, что такого призыва не было, — это слишком мало и слишком поздно. Министры уже заявили, косвенно, что будут подчиняться Верховному суду, только если он будет выносить решения «по закону» — определению, которое, конечно, будет дано ими самими. А в мире наши недоброжелатели ухватились за эту находку, чтобы привести доказательства для своих наветов об апартеиде. Поэтому, без четкого и исправляющего заявления правительства, мы попадем не просто в «конституционный кризис» — это слишком академический термин. Мы будем жить в анархии. Такой, в которой полиция разделится на лояльных суду и лояльных правительству, армия распадется на дивизии закона и дивизии администрации, а налоговое управление будет взимать платежи в соответствии с мировоззрением.

238 лет прошло между статьей Гамильтона и делом Верховного суда об Управлении телерадиовещания. И всё же он актуален как никогда. Еврейский народ существовал еще до него, и он здесь, чтобы остаться. Но наша демократия более хрупка, чем кажется. Стоит поучиться чему-то у тех, кто только что отпраздновал четверть тысячелетия со дня своего основания. У нас принято говорить, что без видения народ будет разнуздан. Это может случиться и тогда, когда нет верховенства закона.