«Исправление здесь займет десятилетия. У меня больше нет этого времени»

«У меня было сумасшедшее сердцебиение до такой степени, что я начала кардиологическое обследование. Когда мы уехали, проблемы исчезли». Хила Левинсон, 51 год, из Реховота, массажист, замужем, двое детей. Эмигрировала в этом году в Португалию.

«В Реховоте есть невероятное маковое поле, по которому все гуляют весной. Сейчас вся моя лента полна фотографий оттуда, и каждый раз, когда я их вижу, у меня разрывается сердце», — говорит Хила Левинсон (51), которая четыре месяца назад эмигрировала в городок на севере Португалии со своим партнером Лиором и двумя собаками. «Это было место, где я всегда гуляла с собаками. Я настолько привязана к нему, что перед отъездом сделала на спине татуировку моего любимого холма на рассвете, а на ноге добавила татуировку морского лука (хацав), потому что я лично знаю каждый цветок на этом участке, и обнаружила, что в Португалии морского лука нет. Я действительно очень привязана к Израилю и к ивриту».

Так почему ты уехала?

«Ситуация в стране довела меня до сумасшедшего сердцебиения, я начала кардиологическое обследование, и у меня уже была очередь на холтер. Я даже сказала маме, что чувствую: если останусь здесь, то максимум через десять лет я уйду — и не от ракеты. Я чувствовала, что просто деградирую. Когда мы переехали сюда, я сдала анализы, и проблемы исчезли, как не бывало».

«Я больше не могла узнавать свою страну. Я чувствовала, что очень отличаюсь своими взглядами от большинства людей и ненавидима из-за них. Здесь я живу в маленьком и супер-католическом городке, жители которого почти не говорят по-английски. Я здесь абсолютная чужачка, но это логично. Что нелогично, так это то, что я чувствовала себя чужой в Израиле. Это меня добило. Есть фраза, что религиозный человек может жить в либеральном государстве, но либеральный человек не может жить в религиозном государстве. И я просто чувствовала, что это кольцо сжимается вокруг меня, что я подвергаю себя цензуре, заставляю себя молчать. Я массажист по профессии, и хотя всегда лучше не вмешивать политику, я вдруг поняла, что слушаю того, кому делаю массаж, но, если я не доверяю человеку на сто процентов, я не разговариваю. Я всегда была немного необычной. Но не до такой степени, чтобы бояться выражать свои взгляды».

Когда ты решила эмигрировать?

«Это был процесс. Мой партнер уже много лет хочет переехать. У него шведское гражданство, и его мать живет в Швеции. Я была препятствием. Все эти годы я произносила ему пламенные речи о том, что я израильтянка, родилась израильтянкой и умру в Израиле. Я помню, как даже сказала ему: лучше умереть в Израиле, чем жить в другой стране. Я была очень убеждена».

Так что же произошло?

«Когда начался судебный переворот, моя мама сообщила мне, что мы идем оформлять венгерское гражданство, чего я никогда не думала, что она сделает. Моя мама не говорит на языке, ее родители не говорили на языке из-за гнева на венгров за то, что было в Холокосте, большая часть нашей семьи была там убита, но она сказала: нужен страховой полис. У нее были очень хорошие документы, так что за восемь месяцев мы получили гражданство. Но это все еще было на уровне „ладно, если она хочет, чтобы мы сделали — сделаем“. Даже 7 октября меня не сломило».

А что же тогда?

«В конце мая прошлого года я полетела в Стокгольм к своему сыну Йонатану (24), который живет там уже три года. Рейс отменили, потому что в аэропорту Бен-Гурион упала ракета хуситов, и мне пришлось заплатить сумасшедшую сумму за альтернативный рейс. Когда я приехала туда, я выложила фотографии, и все говорили мне: „Вау, как ты хорошо выглядишь с сыном, такая спокойная“. Это правда, я очень люблю быть с сыном, но это потому, что я была вне того безумия, которое происходит здесь. Перед возвращением со мной случилось то, чего не случалось никогда в жизни — я буквально плакала, я не хотела возвращаться».

«В первый вечер после возвращения мы вышли погулять с собакой, и была тревога из-за хуситов — добро пожаловать. Через неделю началось с БПЛА. Я думаю, что близость этих событий стала решающим фактором. Уже в защищенной комнате (МАМАД) я начала изучать варианты. А через два дня после окончания войны телевизор был случайно включен на новостях, и Нир Двори сказал: „Первый раунд против Ирана прошел успешно“. Я застыла на месте, это момент, который не забывается. Я сказала: первый раунд? Я не собираюсь оставаться здесь ради второго».

Почему вы эмигрировали в Португалию, а не в Швецию?

«Мой партнер никогда не хотел переезжать туда, ему там слишком холодно и темно. Я же просто хотела тихое и безопасное место, и когда начала проверять варианты, увидела, что Португалия заняла седьмое место в мире и третье место в Европе в индексе ООН по уровню спокойствия и безопасности».

«Мне важно сказать, что здесь не все розово, легко и весело. Тоска по стране — это ежедневная боль. В первый месяц здесь я была в трауре, и большую его часть провела в слезах. Только тогда я смогла поднять голову от боли по будущему, о котором я мечтала в Израиле и которого у меня больше не будет».

«Есть вопросы, смогу ли я и как снова войти на рынок труда. С другой стороны, в прошлом году мой бизнес впервые за 15 лет существования сократился из-за ситуации. В Португалии мы, по крайней мере, знаем, что можно спокойно жить даже на очень скромные суммы».

Эмигрировать в 50 лет тоже непросто.

«У меня действительно значительная часть вопросов была связана с тем, смогу ли я и как снова войти на рынок труда. Сейчас я не работаю, мой партнер, который по профессии дрессировщик собак, тоже не работает. Пенсии у нас тоже нет, но ее и раньше особо не было. Нам придется посмотреть в дальнейшем, что делать здесь. Мы оба частные предприниматели, это тоже часть дела — у меня был бизнес 15 лет, и в течение 14 лет он только рос, пока в 2025 году впервые не сократился. Для очень многих людей массаж — это роскошь, поэтому они перестали приходить ко мне во время войны, так как у них нет свободных денег на такие вещи».

Как же вы справляетесь?

«Мы копили деньги на строительство дома в Йерухаме на участке, который купили. Вместо этого мы положили эту сумму в денежный фонд, и это дает нам хороший запас прочности. Этого хватит на очень долгое время в Португалии. И, как ни печально, на сумму, которую мы сможем получить от продажи участка с разрешением на строительство в Йерухаме, я смогу купить здесь дом, и тогда это снимет бремя аренды. Мы также знаем, что на очень скромные суммы сможем жить здесь спокойно, что снижает уровень стресса от необходимости бежать и зарабатывать».

Как твоя мама отреагировала на отъезд?

«Когда пришел мой венгерский паспорт, она сказала мне: „И воспользуйся им“. Но когда действительно пришел момент им воспользоваться, это было тяжело. Мой отец умер 10 лет назад, и мы очень близки. С одной стороны, ей нечего сказать негативного о решении, но ей больно и трудно. И у меня постоянно мысли о том, что будет, если с ней что-то случится, а меня не будет рядом».

---

«Я боюсь эмигрировать из-за возраста, но также боюсь оставаться. Сколько еще времени я смогу бегать в убежище?» Керен, 60 лет, из Гиватаима, создатель контента. Уезжает в Грецию.

«Мне 60 лет, и эмиграция — это не то, что делают в таком возрасте. Но эта мысль зрела у меня уже давно», — говорит Керен, создатель цифрового контента из Гиватаима, которая в июле этого года уедет в Салоники, Греция. «Израиль — это моя большая душевная травма. У меня украли дом, и другого дома у меня нет, нет иностранного паспорта, нет ничего. Мне очень тяжело от того, что здесь стало. Большинство людей вокруг меня умудряются вытеснять ситуацию, но мне очень трудно. Я была очень активна в протесте, еще со времен „газового протеста“ в 2015 году. Я надеялась, что молодое поколение все исправит, но признаюсь, что отчаялась. На следующий день после последних выборов друг моих родителей сказал мне: „У тебя есть время решить, хочешь ли ты быть беженкой или эмигранткой“. И в конце концов я решила».

Когда это произошло?

«Первая война с Ираном потрясла мой мир почти во всех смыслах. Я живу в очень старом здании, на последнем этаже, без МАМАДа или убежища. Ко мне пришло осознание, что если сюда упадет ракета, если что-то случится с моей квартирой, я останусь ни с чем. От государства я компенсации не увижу, а если и увижу, это займет годы, а пока я буду жить в каких-то местах без денег. Потому что у меня нет наследства и нет детей, и эта квартира — почти единственный мой актив».

«Я прошла финансовую консультацию, которая подтвердила мою интуицию, что продажа квартиры будет экономически оправдана. И я начала это раскручивать, искать место поблизости, потому что хочу оставаться рядом с мамой, которая находится в доме престарелых».

И как это делается практически, бюрократически?

«Когда война закончилась, я продала квартиру и на эти деньги купила два небольших объекта недвижимости в Греции, которые дали мне „золотую визу“. В июле я перееду в Салоники».

«Я была очень активна в протесте еще с 2015 года. Я надеялась, что молодое поколение исправит ситуацию, но я отчаялась. Нет ничего более удручающего, чем идти на демонстрации и видеть 20-30-летних в барах и кафе. Пусть соизволят выйти сражаться за свое будущее».

Что ты чувствуешь по поводу переезда?

«Я в ужасе от страха. Например, есть медицинский вызов моего возраста. Поэтому я проверила, есть ли нормальная медицина и есть ли частная медицина, которую можно купить за деньги и которая будет на приемлемом уровне. И такая есть. И все равно все пугает. С другой стороны, мне страшно и оставаться здесь. Смогу ли я и через десять лет бегать в убежища с последнего этажа в старом здании? Вы знаете, сколько людей вокруг меня так сломали ногу, и они сейчас ходят на костылях? Все случается, но жизнь идет. И, возможно, если я выйду из своей зоны страха, я ее улучшу».

«Сначала у меня еще были колебания. В каждый день, когда здесь было по всей видимости тихо и я была занята работой, я говорила себе: „Я с ума сошла? Кто встает и уходит из дома?“. Но потом мы дошли до второй войны с Ираном, которая, очевидно, лишь вторая из нескольких, и она поставила точку в этих раздумьях. Я чувствую, что мы — инструменты в руках людей, которые используют нас для совершенно других дел, никто не относится к нам с уважением как к гражданам, с которыми что-то происходит, никто с нами не разговаривает, и самое худшее — мы превратились в народ глупых послушных людей, которые не спрашивают себя, почему мы спускаемся в убежища? Почему мы не задаем вопросы?».

Повлияет ли на тебя результат следующих выборов?

«Даже если Биби уйдет, Беннет — это ответ? Все будет точно так же, и мы не выйдем из этих раундов. Ощущение такое, что нас просто выпинывают из страны».

Что ты скажешь тем, кто говорит, что ты совершаешь ошибку? Что нужно остаться и бороться за дом?

«Что я сделала достаточно. Исправление здесь займет десятилетия. У меня нет этого времени, если это вообще произойдет. Это очередь тех, чье будущее и будущее их детей здесь. Нет ничего более удручающего, чем идти на демонстрации и видеть 20-30-летних в барах и кафе. Пусть соизволят выйти сражаться за свое будущее. У меня есть 20 хороших лет, которые я использую для приключения, а если я ошибаюсь, я признаю это во всеуслышание и вернусь с любовью. Как уже было сказано, это мой дом».

---

«Дети уже покинули гнездо, а я не становлюсь моложе. Если не уехать сейчас, то когда?» Таль Коэн, 58 лет, из Тимрата, мать двоих детей, велнес-коуч. Планирует уехать в ближайшие месяцы.

«Я в том возрасте, когда дети уже покинули гнездо, у меня больше свободы, и я не становлюсь моложе, так что если не сейчас, то когда», — говорит Таль Коэн (58), велнес-коуч из Тимрата, которая планирует покинуть страну в ближайшие месяцы. «Я знаю, что если я этого не сделаю, то буду жалеть. Конечно, у меня полно опасений и страхов. Как я справлюсь? Я ведь совсем одна. У меня поджилки трясутся, но я стараюсь сфокусироваться на том, что это также воодушевляет и волнует».

Что заставило тебя захотеть уехать?

«Я прожила 22 года в США, и мои дочери до сих пор живут там. Но в 2019 году я решила вернуться в Израиль, потому что почувствовала, что хочу немного побыть среди израильтян. Я отправила дочерей в самостоятельную жизнь, продала все и вернулась сюда с четырьмя чемоданами. Только через год я поняла, что была в шоке, и не понимала, насколько Израиль изменился с тех пор, как я его покинула. Тот добрый, старый и дружелюбный Израиль, который был у меня в голове, стал менее таким, и гораздо более тесным, гораздо более похожим на Америку. А политика, которая всегда вызывала у меня тошноту, теперь вызывала тошноту на стероидах».

«Три недели назад были 24 часа, в течение которых мы услышали о четырех павших солдатах в Ливане и о захвате, совершенном правительством, которое перевело миллиарды шекелей ультраортодоксам. Этот диссонанс настолько экстремален — видеть в один и тот же день два настолько противоположных заголовка в газете — что у меня возникло чувство, что налоги, которые я плачу, уходят туда, во что я не верю. И я сказала: поехали».

Куда ты едешь?

«Я еще не знаю. Я только знаю, что это вопрос недели-двух, пока я не определюсь с целью, и еще нескольких месяцев, пока я это сделаю. Европа и США меня не интересуют, мне интересно познать культуры, с которыми я еще не была знакома — Южная Америка, Восток, Австралия, Новая Зеландия. У меня есть жизненная потребность быть на природе и путешествовать, и мне было ясно, что я сделаю это еще при жизни. Поэтому в последние два-три года я строила свой бизнес онлайн, чтобы быть мобильной, по крайней мере часть времени, и, возможно, также быть с дочерьми в США месяц-два в году».

Ты в возрасте, когда такой шаг очень нетривиален. Как насчет медицинского страхования, например?

«Во-первых, я очень горда сказать, что я здоровый человек, без лекарств и прочего. Я умею заботиться о себе с помощью многих холистических вещей, это моя профессия уже 20 с лишним лет. Во-вторых, я сделаю какую-нибудь медицинскую страховку. И пока что я не разрываю статус резидента и продолжу платить взносы в Битуах Леуми, так что если случится серьезное медицинское событие, я смогу вернуться в Израиль для получения лечения».

А как насчет друзей, подруг, семьи?

«Конечно, будет тоска, но я знаю, что если не сделаю этого сейчас, то буду жалеть. Может быть, я уеду на год, два, пять и вернусь. Может быть, поселюсь. Может быть, одна из моих дочерей выйдет замуж, и у меня будут внуки, и я захочу вернуться в США. Мир настолько безумен в эти дни, что я могу планировать только на год-два вперед и держать кулачки, чтобы это сработало».

---

«Моя дочь пошла в старшую школу. Мы поняли, что если не уедем сейчас, то застрянем здесь еще минимум на 10 лет». Д-р Эльдар Кармель, 50 лет, из Кирьят-Оно, ЛОР-врач, женат, двое детей, уехал в Грецию.

«Я оттягивал решение покинуть Израиль годами, потому что в своих четырех стенах я жил мечтой. Я люблю свой дом, свою семью, свою расширенную семью, друзей, работу. Жребий был брошен, когда я понял, что через год моя старшая дочь уже не будет частью такого шага», — говорит д-р Эльдар Кармель (50), старший ЛОР-врач в государственной системе из Кирьят-Оно, который девять месяцев назад уехал в Салоники, Греция, со своей партнершей и двумя их детьми, и продолжает работать в Израиле на частичную ставку. «Моя дочь сказала мне: „Если я начну здесь старшую школу, я захочу ее здесь закончить, и я не поеду с вами“. Тогда я понял, что могу бороться с ней, может быть, даже прогнуть ее, но я не хочу, потому что она права. И либо я уезжаю сейчас, либо ее младший брат тоже призовется, и тогда у меня здесь „договор аренды“ на 10 лет. И с этим арендодателем, нынешним правительством Израиля, я не хочу продлевать контракт».

Что заставило тебя захотеть уехать?

«Вскоре после демобилизации из армии, в конце девяностых, была создана комиссия Таля (занимавшаяся призывом учеников иешив), и я сказал себе: „Как здорово, скоро это решится“. Но прошло почти 30 лет, а это до сих пор не решено. Так что на вопрос, почему я решил покинуть страну, нет одного ответа. Меня беспокоит отсутствие уважения в общественном пространстве, на дорогах, а также между пациентами и врачами. Но я думаю, что неравенство в распределении бремени — это самое яркое проявление процессов, происходящих здесь, которые заставляют меня чувствовать себя чужим в моей стране. И фактором, который в конечном итоге перевесил чашу весов, стали мои дети и их будущее».

Когда начались мысли об отъезде?

«Мы уже делали это один раз, в 2012 году, когда поехали в Австралию в связи с моей узкой специализацией. Нам было там хорошо, это было вызовом и уроком, но в конце двух лет звезды сошлись так, что мы вернулись. Через два года после возвращения в Израиль поступило предложение вернуться туда, и мне было очень трудно решить, идти на это или нет. В итоге мы решили остаться, потому что дети уже подросли и начали обустраиваться, да и мы уже купили свой дом и пустили корни, и я не видел возможности совершить такой переезд снова».

«Даже когда моя мама предложила нам присоединиться к ней в процессе получения португальского гражданства, которое ей полагается, так как мы потомки изгнанников из Испании, я посмотрел на стоимость, которая тогда составляла около десяти тысяч шекелей, и сказал себе: зачем мне это нужно? Мне хорошо в Израиле. Оглядываясь назад — ошибка».

Из-за неравенства в бремени?

«Помимо того, что неравенство в бремени — это искажение и грабеж целого общества в самых важных вещах, в какой-то момент эта ситуация, когда целые непроизводительные слои населения опираются на другие слои, приведет к тому, что государство больше не сможет содержать себя. Мы гигантскими шагами приближаемся к точке невозврата, после которой все рухнет. Когда мой сын был маленьким, я в шутку говорил ему: „Видишь мои плечи? Я сильный, у меня 20 семей на плечах, но ты должен быть сильнее, тебе придется держать 40“. Его сын уже никого не будет держать, он просто не сможет, потому что это модель бизнеса в состоянии краха. Демография не лжет. И я, со своей стороны, должен зафиксировать свои убытки».

Как выглядит твоя жизнь сейчас?

«Я живу двойной жизнью. Профессионально я делаю все то же самое, но на частичную ставку. Десять дней в месяц я летаю в Израиль работать в государственной системе, а в остальное время я в своего рода отпуске, так что я наслаждаюсь всеми мирами — я и работаю, и у меня есть свобода, время и досуг быть отцом на полную ставку, чего я не был всю свою жизнь. Это чистая прибыль, пока мои силы еще при мне, а дети еще здесь».

«С другой стороны, здесь есть экономический вызов, потому что ясно, что если я работаю меньше, я и зарабатываю меньше, так что нужно как-то это поддерживать. Переход на частичную занятость также неизбежно означает, что нужно отказаться от амбиций, престижа, продвижения, руководства. Это непросто, но я это отпустил. Есть и личные вызовы. Когда я в Израиле, я сплю у сестры и живу как холостяк. Мне лично это меньше подходит. Это может привести к одиночеству и депрессии, и я уже видел, как это идет в ту сторону, но я остановился и понял, что это выбор, который я сделал, и я оставляю плохое снаружи. Если я увижу, что не справляюсь, я изменю ситуацию».

---

«Выбор был между моим комфортом и будущим моих детей». Рафи Кант, 50 лет, из кибуца Бахан, женат, трое детей, владелец фудтрака. Уехал в Новую Зеландию.

«Я не тот человек, который сильно тоскует, но когда я вижу фотографии моих друзей в кемпинге в пустыне с их семьями, сидящих с детьми у костра и играющих на гитаре, я завидую, что я не там с ними», — говорит Рафи Кант (50), шеф-повар из кибуца Бахан в долине Хефер, который в январе 2025 года эмигрировал в город Данидин в Новой Зеландии со своей партнершей Дорит и тремя их детьми (17, 14 и 10 лет).

«Мне также не хватает сада, который я построил своими руками, с деревом манго, на котором я знал, сколько цветов расцвело в этом году, чтобы знать, сколько плодов оно даст. Но, честно говоря, по Израилю как по Израилю я не скучаю, и я не вижу себя возвращающимся туда, особенно если не будет очень драматических перемен. Я просто отчаялся».

Когда ты начал думать об эмиграции?

«После последних выборов. Я был очень активен в протестах, и когда пришло „правительство перемен“, оно дало мне глоток воздуха, даже если я не был большим поклонником его состава. А когда решились последние выборы, все снова перевернулось против нас. Я понял, что больше не могу жить в стране. Моей жене потребовалось чуть больше времени, чтобы прийти к этому пониманию».

Когда это произошло у нее?

«Летом 2023 года мы поехали в трехмесячное путешествие по Южной Америке с детьми и вернулись в ночь на 6 октября. Когда мы проснулись утром, в ней что-то окончательно сломалось. Ближайший населенный пункт к нашему кибуцу — Тулькарм, и мы всегда слышали действия армии, выстрелы, взрывы, нелегалов, которые проходили у нас под носом тысячами. И после 7 октября было трудно выносить ситуацию с безопасностью. Наш старший сын должен был вот-вот войти в систему отбора в армию, в то время как я не верю в то, что делает это правительство и эта страна. Мы сказали: как мы отправим его в армию в такой ситуации? Это был очень сильный катализатор».

Что еще способствовало решению?

«Я понимаю демографию, понимаю направление, в котором идут дела, и не думаю, что ситуация улучшится — ни в ближайшие годы, ни в ближайшие десятилетия. Я думаю, что наше правительство — это только симптом, а болезнь гораздо глубже. В конечном счете выбор здесь был между моим комфортом — потому что мне удобнее оставаться в своем доме с красивым садом и близкими друзьями — и возможностью дать моим детям лучшую жизнь».

Почему именно в Новую Зеландию?

«Мы бывали здесь раньше и знали, на что идем. У нас было три критерия для переезда: чтобы это была англоязычная страна, чтобы не было слишком холодно и чтобы медицинская лицензия Дорит (которая работает семейным врачом) была действительна. Это очень упростило нам ситуацию. Единственный пункт, по которому Новая Зеландия проигрывает — это расстояние. Разница во времени — проблема, но относительно небольшая. Существенная проблема — это визиты. Это не так, как когда мы жили в Англии во время моей постдокторантуры и могли заскочить в Израиль или принимать гостей раз в два-три месяца».

Как вы осуществили этот переезд бюрократически?

«Это сложная, долгая и дорогая история. Мы получили визу благодаря профессии моей жены, потому что врачей не хватает везде, и в частности семейных врачей. Ей нужно было соответствовать пороговым условиям экзамена по английскому языку, затем получить предложение о работе, а затем зарегистрироваться в Медицинском совете Новой Зеландии и получить подтверждение того, что ее дипломы действительны. Это процесс, который занимает в лучшем случае год бесконечной бюрократической возни. Эти экзамены стоят много денег, как и нотариальные заверения и официальные переводы на английский. Только виза стоит тысячи долларов».

Возраст 50 лет — не самый тривиальный для эмиграции.

«Оказывается, я человек больших перемен. Я доктор экологии, преподавал и занимался исследованиями в Бар-Илане, и во время пандемии мне надоела академическая жизнь, и я решил, что хочу быть шеф-поваром. Я открыл бизнес частного повара и параллельно пошел учиться профессиональной кулинарии. В какой-то момент я начал работать в ресторанах, пока не стал шеф-поваром ресторана в Герцлии».

«Но когда мы переехали в Новую Зеландию, мне пришлось вернуться назад и стать младшим поваром, и это было непросто. Еще до этого я взял тайм-аут, во время которого сосредоточился на воспитании детей и реорганизации нашей жизни. Так что почти год я не работал. К счастью, Дорит нас содержит, так что я мог помедлить и подумать, чем я действительно хочу заниматься. Пока несколько месяцев назад мой брат не переехал сюда с семьей вслед за мной, и мы вместе открыли фудтрак с фалафелем и швармой. У нас нет лишних денег, валяющихся на полу, но мы справляемся».

---

«В моем возрасте я могу жить на сбережения, потому что мне больше не нужно заботиться о воспитании детей». Михаль Мор Меламед, 64 года, из Кфар-Киш, замужем, двое детей, сыровар. Уехала в Австрию.

«Я очень израильтянка, я не австрийка и никогда ею не буду. Но я долгое время не чувствовала себя на своем месте в Израиле», — говорит Михаль Мор Меламед (64), титулованный сыровар из Кфар-Киш (сыроварня «Шират ха-Роим»), которая около года назад уехала в Каринтию, землю на юге Австрии. «У меня был настоящий процесс траура и расставания. Я оставила потрясающий дом, который спроектировала сама и построила без лестниц, думая наперед, о более пожилом возрасте. Я не думала, что когда-нибудь продам его. Но это процесс. Ты понимаешь, что одна дверь закрывается, а другая открывается».

Что заставило тебя уехать?

«Выборы 2022 года. Я не сомкнула глаз в ночь после них. Ощущение было такое, будто на меня упала скала. В голове ничего не проносилось, это было похоже на родовые схватки. Я поняла, что не могу остаться, потому что просто стану очень больной. Я поговорила со своим партнером, и сначала он злился, что я уже решила уехать. Но это не было решением. Трудно это объяснить, но я просто знала, что не могу остаться. Мне было ясно, что будет».

Что ты видела?

«Я из ревизионистской семьи. Всю жизнь я была правой в своих взглядах, и в молодости голосовала за Рафуля и „Тхию“, даже правее „Ликуда“. Но сегодня у меня нет сомнений, что страна не демократическая. Я патриотка, второе поколение после Холокоста, служила офицером в армии. С 2018 года я была очень активна в протесте, моталась по улицам с барабаном, флагами и плакатами, работая при этом по 20 часов в сутки, семь дней в неделю, и это не преувеличение. Потому что быть владельцем малого бизнеса в Израиле означает, что ты постоянно находишься в режиме выживания».

«А потом были выборы 2022 года, и с тех пор я не переставала плакать. В каждой поездке из дома на сыроварню я просто плакала, вела машину и плакала. У меня печаль, боль и настоящий траур по тому, чем была страна и чего больше нет. У меня мысли о моем отце, который сражался в войнах и вернулся с ПТСР после Войны Судного дня. О друзьях, подчиненных и солдатах, которые просто погибли зря. У меня печаль по всему тому искаженному воспитанию, на котором мы выросли. Для меня было честью быть офицером связи в дивизии „Галилея“ и принимать активное участие в планировании связи для Первой ливанской войны в 1982 году. Сегодня я злюсь на себя за то, что не видела тогда, насколько это было лишним и какую катастрофу это принесло стране и стольким семьям. Что с нами стало? В один миг ко мне пришло осознание, что здесь нельзя оставаться. Тогда я инициировала семейный разговор с моими дочерьми и их партнерами. Мы все согласились, что нужно уезжать».

Каков был следующий этап?

«У меня нет иностранного паспорта, поэтому мне пришлось убеждать своего партнера, чтобы он оформил австрийский паспорт, так как его родители родились в Австрии. Прошло время, прежде чем он понял, что это не какая-то минутная блажь, которая у меня пройдет. В конце концов он согласился. Он прошел процесс, и в конце, после того как предоставил все документы и прочее, ему позвонили и попросили отозвать заявление, потому что он уже является гражданином Австрии. Он был гражданином по рождению и не знал об этом. Его мать репатриировалась в Израиль младенцем, а его отец бежал от Гитлерюгенда, которые донимали его, потому что он был евреем, и мы возвращаемся в ту же страну, где преследовали его родителей, но в конечном итоге, если вы спросите его сегодня, он очень рад, что мы сделали этот шаг. И я тоже».

Как прошел переезд?

«Нелегко. В первый год это чувствуется меньше, потому что много занят бюрократией: заканчиваешь с иммиграцией и начинаешь с больничной кассой. Но здесь есть много преимуществ и много спокойствия, даже несмотря на то, что я постоянно подключена к приложению, которое сообщает мне точно, что происходит у моей мамы в Нагарии. Я живу здесь и все еще связана с Израилем, и думаю, что это не пройдет совсем. Но мне действительно станет легче, когда все мои внуки не будут там под сиренами».

Как вы справляетесь финансово?

«Мы продали дом и живем на сбережения. Я, по сути, ни от чего не завишу. Это преимущество этого возраста по сравнению с родителями маленьких детей, которым нужно о них заботиться, например, платить за дорогое международное образование и тому подобное. Я вышла на пенсию и счастлива от этого. Я делаю массу вещей, на которые у меня никогда не было времени».