Хрупкое существование: «У нее есть мать, и она еще плачет?»

Какую фразу мой дедушка произносил, не в силах закончить её из-за слез любви и волнения? Это были слова, которые мы, дети, повторяли со смехом, не до конца понимая их истинный смысл: «У нее есть мать, и она еще плачет?»

В канун пасхального Седера 1946 года (5706 год по еврейскому календарю) дедушка Шломо Кор был крайне занят. После войны Германия была разделена на британскую, американскую и советскую зоны оккупации. Мюнхен стал центром американской зоны, и в местном представительстве движения «Бейтар» дедушка Шломо отвечал за прием выживших в Холокосте и их подготовку к репатриации. Сионистские организации тогда координировали возвращение на родину независимо друг от друга.

Во время приготовлений дедушка наткнулся на молодую женщину, которая сидела и рыдала. Он спросил своих помощников, что произошло. Ему объяснили: беженка из Чехии договорилась встретиться здесь с матерью, но та не пришла.

«У нее есть мать, и она еще плачет?» — бросил дедушка Шломо и вернулся к работе. Его отец сгорел в синагоге во время молитвы Минха еще в начале войны, а мать была убита в Румбульском лесу вместе с большинством евреев Риги вскоре после этого — он умел ценить живых родителей. Возможно, он завидовал бабушке, которая, несмотря на потерю отца и двух братьев, сохранила мать и сестру; возможно, в его словах сквозила доля критики или особая жизненная перспектива. Он вряд ли задумывался тогда, что эта фраза станет семейным крылатым выражением.

Крем «Бавария»

Однажды, когда дедушка посетил лагерь Фельдафинг в Баварии, чтобы встретиться с бейтаровцами, бабушка услышала, как подруги пародируют Шломо Кора — его манеру говорить и ходить. Она не понимала, над кем они смеются, а они не могли поверить, что она до сих пор не знакома с этой «культурной иконой».

Позже, во время построения, он подошел к бабушке и спросил: «Что происходит? Как наладились дела с мамой после Седера?» Подруги были поражены, но даже после этого случая не до конца поверили, что это был тот самый человек.

Мне смешно думать сегодня, что одним из любимых десертов бабушки был мусс «Бавария». На самом деле, это мы обожали, когда она его готовила. Интересно, что она никогда не упоминала, что это название земли, где находился ужасный лагерь для перемещенных лиц, — для неё это был просто белый десерт. Однажды, когда мне было восемь лет, после празднования Хануки у них дома, мы пришли к нашему педиатру — который знал дедушку еще по Риге — с сильными болями в животе. На вопрос врача, что я ела, я ответила: «Восемь порций “Баварии”». Это его рассмешило, и мы вернулись домой.

Репатриироваться и принимать

После создания государства лагеря были расформированы, и воспитанники «Бейтара» отправились на поезде из Мюнхена в Марсель, а оттуда — на корабле в Израиль. Дедушка командовал одним из таких судов, на котором плыла и бабушка. Со временем мать бабушки также репатриировалась в Израиль и прожила среди нас до 90 лет; сестра бабушки уехала в Канаду, и дедушка никогда ей этого не простил. Мы всегда смотрели на них как на тех, кто упускает всё семейное веселье.

В «Военном дневнике: 1948–1949» Давид Бен-Гурион упоминает дедушку Шломо, отмечая, что предлагал ему освобождение от службы и должность в сфере приема репатриантов. Но дедушка, который прибыл в страну вместе со своими воспитанниками, отказался: «Мы приехали в страну, чтобы сражаться, а не для приема [репатриантов]». Разговор с первым премьер-министром он использовал для жесткой критики условий, в которых оказывались новые репатрианты: «Разлучают друзей, мужа и жену, отделяют вещи от их владельцев».

Ноль жертвенности, максимум заботы о ближнем.

Плакать, чтобы расти

Прямая линия ведет нас от пасхального Седера, где мы сидим вместе — семьи и соседи, разделяющие пасхальную жертву и хлеб бедности, — к Дню памяти, когда мы чтим Холокост и отдаем дань уважения героям. Общая судьба привела нас в государство, которое стало домом, и собрала народ, ставший семьей.

Тот, у кого нет семьи и нет дома, умеет ценить эти личные достояния. Тот, у кого они есть, иногда забывает, насколько их существование хрупко. У тебя есть мать, и ты с ней ссоришься; у тебя есть брат, и ты думаешь, что ему нужно лечение; у тебя есть жена, но ты мог бы найти получше. У нас есть семья, народ и страна — лучше плакать, чтобы расти. Пусть мы будем беречь то, что нам дороже всего, потому что ничто не является само собой разумеющимся.