Классическая ситуация: почему лучше сохранять право на молчание

В юридическом мире существует простое правило: признание, сделанное не под принуждением, — это «царица доказательств». В организационной психологии есть похожее правило: если человек с гордостью признается в том, что профессионал обязан скрывать, значит, в его восприятии собственной роли произошел сбой. В общественной жизни эти два правила пересекаются, вызывая, если использовать метафору из «Охотников за привидениями», космические реакции, которые трудно объяснить даже доктору Венкману.

На прошлой неделе, во время заседания по его делу, министр национальной безопасности произнес у стен суда речь, заставившую исследователей поведения содрогнуться. Он практически по пунктам признал многие претензии, выдвигаемые против него: «Меняю полицию, вмешиваюсь в назначения, поддерживаю бойцов — верно». Каждое признание при этом преподносилось как победа. Это классическая ситуация, в которой лучше было бы воспользоваться правом на молчание: ведь всё сказанное может быть использовано против вас в суде. Но оставим политику. Интересен другой вопрос: почему речь, которая должна была укрепить защиту, но звучит как саморазоблачение, так хорошо работает риторически? И почему мы на самом деле не спорим о демократии?

Краткое введение в теорию ролей

Организационная психология различает два типа сбоев при исполнении обязанностей: «неопределенность роли» — когда должностное лицо не понимает, что от него требуется, и «пересечение границ роли» — когда определение роли четкое, но должностное лицо его не признает. С его точки зрения, границы роли — это выдумка бюрократов, мешающая управлять в соответствии с «волей народа». Он убежден, что может и должен делать больше, и именно в этом видит истинный смысл должности. Сбои второго типа обычно ведут к подрыву доверия, уходу качественных кадров и политизации системы. В профессионально-общественных структурах, таких как полиция или государственные службы здравоохранения, последствия еще серьезнее: вместо системы, работающей единообразно и профессионально на благо общества, вырастает политический инструмент, продвигающий неограниченную «управляемость».

Представьте себе министра здравоохранения, который заявляет: «Утверждают, что я вмешиваюсь в назначение процедур и назначаю тысячи врачей. Что я переоделся санитаром, чтобы проверить, как моя политика реализуется в операционных. Что я поддерживаю врачей, которые не лечат аморальных пациентов. Все верно. Именно для этого меня и выбрали».

Разделение между народными избранниками и профессиональными органами — это не бюрократическая прихоть. Это фундамент, позволяющий врачу выбрать наиболее подходящее лечение, даже если оно не нравится министру; военному прокурору — отменить решение, принятое министром обороны в СМИ; а полицейскому — действовать по протоколу, а не в угоду тем, кто способствует его продвижению. Без этого вместо профессиональной системы мы получаем политизацию базовых услуг для гражданина.

Принцип становится яснее с другой стороны

Представьте себе левого министра национальной безопасности, который произносит речь, подобную речи Итамара Бен-Гвира. Только он назначает исключительно тех офицеров, которые поддерживают право на протест в Тель-Авиве. Не из-за профессиональных качеств, а потому что они реализуют его политику «лучше всех». Если эта мысль заставила вас ерзать в кресле от дискомфорта, то наша проблема — не в «левой досаде».

Подарок «врагу»

В такой стратегии есть ирония: подозреваемый предоставляет аргументы, ослабляющие его же линию защиты о «кровавом навете» со стороны «глубинного государства» (deep state), причем делает это задолго до перекрестного допроса. С точки зрения теории игр это странно, так как не является «доминирующей стратегией», гарантирующей выгоду. Но с поведенческой точки зрения это понятно: когда переход границ нормализуется, он становится сутью роли. Тогда каждое признание превращается в банальное заявление о том, что «дела идут как обычно». Смирение требует признания того, что наши действия исключительны. Гордость же учит нас, что это признание отсутствует. Ирония в том, что для любого прокурора это звучит как фантазия: обвиняемый с гордостью документирует то, что должен был бы отрицать.

Когда говорят цифры

Скептики скажут, что эта колонка оторвана от реальности и что Итамар Бен-Гвир не просто говорит, а достигает результатов. Они правы — но это как раз противоречит их аргументу. В год, предшествовавший его вступлению в должность, в арабском секторе было убито 109 граждан. Три года спустя число убийств побило рекорд, выросши более чем на 130%. Безусловно, достижение, только в обратном направлении. В еврейском секторе рост числа убийств и покушений с 2024 по 2025 год составил 18%, а преступлений на сексуальной почве — 45%.

Кстати, о данных: отделу свободы информации в полиции было поручено передавать в канцелярию министра любой запрос на раскрытие статистики преступности для мониторинга. Министр формирует политику отсутствия прозрачности, решая, какая информация будет раскрыта общественности. По данным Движения за свободу информации, даже то немногое, что мы знаем, публикуется лишь после судебной борьбы. Но важны и несуществующие данные. Например, документация того, как министр поддерживает бойца, применившего его политику против правого погромщика, или отмечает полицейского, принявшего жесткие меры против правых активистов, блокирующих дороги. Так бывает, когда поддержка зависит от идентичности, а не от политики. Достижения говорят сами за себя, но они прямо противоположны тому, что рассказывают в речах.

Чего мы не поняли в школе

Все мы учили, что демократия — это «власть народа». Лозунг броский, но неверный. Во-первых, как сказал Меир Ариэль, народ на самом деле не правит — он лишь выбирает тех, кто будет им править. Во-вторых, в истинной либеральной демократии народ является сувереном, а народные избранники — слугами. Существуют механизмы сдержек, такие как судебная власть или профессиональная независимость правоохранительных органов, которые помогают не попасть в ловушку, подстерегающую любого человека, получающего власть: использовать ее во зло. Особенно когда он представляет «большинство». Эти механизмы основаны на выводе: все, независимо от политических взглядов, склонны использовать полномочия в личных целях. Тот, кто препятствует этому, не «отменяет волю народа». Он — единственный защитник, который есть у народа, даже от самого себя. Но тот, кто представляет его врагом демократии, либо не понял уроков обществоведения, либо предпочитает другой стиль правления. Если ответ подносится нам на серебряном блюде, возможно, стоит признать, что беда для израильской демократии придет вовсе не со стороны судебной системы.