Кому принадлежат права на душу солдата? Открытое письмо скорбящей матери к Бецалелю Смотричу

Здравствуйте, министр Смотрич. Вы меня не знаете. Вы не знаете мой голос, мой дом, мое сердце. Но в тот момент, когда вы опубликовали фотографию моего сына — Йоны Бецалеля Брифа, да отомстит Господь за его кровь, — наши жизни столкнулись таким образом, о котором я никогда не просила и которого никогда не хотела.

Это было в 15:39, в канун праздника Шавуот. Время, когда мир готовится к дарованию Торы, время слушать Десять заповедей и читать историю Рут — женщины, решившей присоединиться к народу Израиля. Это также время, когда семьи погибших готовят себя к буре памяти, утраты и скорби, которую приносят с собой праздники и каждая суббота.

Вначале ваши слова дошли до меня. Вы писали о Торе, о стране, о сионизме, о священной нити, связывающей небо и землю. Вы писали, что Тора должна идти с нами повсюду — в полях, на улицах, на поле боя. Как та, кто решила репатриироваться в Израиль и вырастить шестерых детей на нашей дорогой родине, я почувствовала, что ваши слова коснулись и моего сердца. На мгновение мне показалось, что вы говорите из глубины эмпатии и единства. А потом — на одном дыхании — вы потеряли меня.

Потому что вы использовали фотографию моего сына. Его святое лицо. Его личный момент изучения Гемары в джипе между заданиями по охоте на террористов. Момент, который принадлежал ему, нам, его команде в «Дувдеване» и людям, которые любили его, поддерживали его и молились за него в течение 417 дней, пока он находился в реанимации больницы «Шиба». Насколько мне известно, никто из вашей канцелярии не спрашивал нас. Никто не проверял. Никто не остановился достаточно надолго, чтобы задаться вопросом, является ли эта фотография — этот кусочек души Йоны — вашей для использования, и как появление этого снимка, без предварительного уведомления, наклеенного на вашу страницу в Facebook, повлияет на меня, на мою семью, на друзей Йоны и, самое главное, на память о нем.

Ради справедливости, мы решили поделиться этой фотографией, когда Йона боролся за свою жизнь перед Йом-Кипуром 2024 года. Мирьям Перец, которая часто посещала реанимационную палату Йоны, пришла снова прямо перед Йом-Кипуром. Она сказала, что попросит прихожан своей синагоги молиться за выздоровление Йоны во время чтения Книги Йоны в молитве Минха. Мы решили сделать шаг вперед и отправили эту фотографию буквально дрожащими руками, умоляя мир молиться за него. Мирьям Перец держала нас за руки и сказала позволить народу нести его в своем сердце. Это был момент надежды, страха и жизни, висящей на волоске.

В 15:39 в канун Шавуота вы сделали свой пост публичным, а вместе с ним и фотографию нашего дорогого Йоны. За несколько часов до того, как мы сядем за стол с цветами, вином и едой, и со стулом, который никогда больше не будет занят. Стулом, который кричит громче любых слов. Стулом, который навсегда символизирует цену, которую мы платим за жизнь в Израиле. Хотя я уверена, что у вас не было злых намерений, ваш пост разбил хрупкий баланс, который я смогла выстроить в тот день, чтобы пережить еще один праздник без моего дорогого Йоны. Это сломало что-то во мне, что уже было надломлено.

Поэтому позвольте мне сказать это ясно, без политики, без спинов, без чего-либо, кроме правды: прежде чем вы используете фотографию павшего солдата, спросите семью. Спросите, могут ли они это вынести. Спросите, не раздавит ли их этот момент. Спросите, является ли лицо их ребенка вашим. Если бы вы рассказали историю Йоны с чуткостью, с контекстом, с нашего благословения — это письмо было бы письмом благодарности. Но вместо этого я должна говорить о словах. Потому что слова имеют значение.

Вы написали «к нашему сожалению». Не «к нашему сожалению» Йона не жив, служил, вдохновлял и умер. Йона — и каждый из наших павших солдат — жили и умерли как гиганты, как свет, как святые души, как воины духа и плоти. Их жертва — это не «прискорбное» событие. Это рана, высеченная в сердце народа Израиля. Это святость, которая горит. Описывать их смерть подобными фразами — это не просто недостаточно, это непонимание того, кем они были и что они отдали.

Я не верю, что вы хотели причинить вред. Но ущерб нанесен. Пожалуйста, изучите историю Йоны. Посидите с ней. Позвольте ей войти в вас. Позвольте ей изменить то, как вы публикуете посты и как вы несете память о павших. А когда закончите с историей Йоны, изучите истории 956 других героев, которые оставили свои ешивы, свои дома, своих родителей, своих супругов, своих детей, чтобы защитить эту страну своими телами и душами. Каждый из них — это целый мир. Каждый из них заслуживает благоговения, точности и нежности. Каждый из них заслуживает того, чтобы его помнили не как символ, не как инструмент, а как человека, чья жизнь была прекрасна, а отсутствие — невыносимо.

Я несу Йону каждую секунду каждого дня — в своем дыхании, в своих костях, в пустом стуле каждую субботу и каждый праздник. Его память — это не политический инструмент. Это не фон для поста в Facebook. Это бьющееся сердце разбитой семьи, которая все еще стоит на ногах. Все, о чем мы просим, — это чтобы те, кто упоминает его имя, кто делится его образом и превозносит его жертву, делали это с тем же весом, с той же чуткостью, с той же дрожащей ответственностью, с которой мы живем каждое мгновение нашей жизни. Несите их так, как если бы они были вашими. Несите их по-настоящему, со смирением и трепетом.

Хейзел Бриф — мать Йоны Бецалеля Брифа, светлой ему памяти, который был ранен 7 октября, защищая кибуц Кфар-Аза, и скончался 417 дней спустя в больнице «Шиба».