«Сульха» против арабского общества

Дискуссия о комитетах «сульхи» обычно начинается с неверного вопроса: удается ли им вернуть «тишину» или нет. «Тишина» — удобный показатель для тех, кто смотрит на арабское общество со стороны. Она говорит о том, как быстро исчезли заголовки, но не о том, кто сейчас обладает властью и какой ценой. Улица может быть тихой, потому что на ней был достигнут компромисс, а может быть тихой, потому что все напуганы. Снаружи обе ситуации выглядят одинаково, но изнутри это разница между тишиной, основанной на справедливости, и тишиной, навязанной страхом.

В общественном дискурсе возникло опасное размытие понятия «сульха». «Сульха» может служить процедурой посредничества и примирения в семейных и общинных спорах, предотвращать эскалацию и восстанавливать отношения. Но убийства, стрельба, вымогательство, угрозы и захват власти организованной преступностью — это не «конфликт» между двумя равными сторонами. В них есть обидчик и пострадавший, преступление и общественный интерес. Общинная процедура примирения может существовать наряду с уголовным процессом, но никогда вместо него.

Когда государство смешивает эти миры, сам язык выполняет политическую работу и создает реальность: преступление превращается в «конфликт», от пострадавшего требуют «пойти на компромисс», а провал государства преподносится как «культурная адаптация». Социолог д-р Манар Хасан уже показала в своей статье «Политика чести», как использование понятия «честь семьи» помогло представить убийства женщин как внутреннее и культурное явление арабского общества и размыть ответственность государства. Тот же механизм намеренного размытия повторяется и здесь: вместо того чтобы говорить об оставлении граждан без защиты, говорят о культуре; вместо того чтобы спрашивать, почему закон не соблюдается, спрашивают, почему община не проводит «сульху».

Отношение государства к «сульхе» всегда было инструментальным. Оно выступает против нее во имя верховенства закона, когда ему это удобно, и позволяет ей существовать и даже придает ей легитимность, когда это выгодно. Прямо или косвенно государство использует эти механизмы для управления последствиями преступности вместо того, чтобы бороться с теми, кто ее порождает. Это продолжение исторического паттерна управления арабским обществом через группы интересов, обслуживающие государство, вместо использования функционирующих государственных институтов и принципов либеральной демократии. Наша «культура» интересует государство только тогда, когда она может послужить оправданием для уклонения от ответственности.

Эта институционализация существует не только в языке. Она проявляется также во встречах и взаимодействиях между полицией и комитетами «сульхи», а также в шагах по созданию альтернативного совета «сульхи» в Негеве. Когда государство придает этим механизмам признание и статус — механизмам, в которые проникли также криминальные авторитеты, — создается опасная сделка: государство получает временное затишье, а обладатели власти получают легитимность и отмывают свой имидж. Цену платят граждане, вынужденные жить в условиях порядка, который они не выбирали и против которого у них нет реального способа возразить.

Когда государство признает эти механизмы, оно не только игнорирует путь, проложенный арабским обществом, и вмешивается в происходящие в нем социальные изменения. Оно укрепляет власть «знатных лиц» и обладателей полномочий, вытесняет женщин и молодежь на обочину и придает легитимность патриархальному и шовинистическому порядку. Истинная сложность жизни в тени преступности заключается в том, что для многих это единственная оставшаяся возможность защитить свою семью. Они вынуждены обращаться к механизмам, которые их не представляют и часть которых была захвачена криминальными авторитетами. Это не свободный выбор и не традиция — это принуждение, рожденное из отступления верховенства закона.

Мне не нужно, чтобы государство защищало меня от моей культуры, я горжусь ею. Я требую, чтобы государство перестало использовать мою культуру для оправдания того, что оно бросило меня на произвол судьбы. Оно не имеет права ставить меня перед выбором между жизнью под покровительством механизмов, которые меня не представляют, и смертью. Мое право — жить в безопасности, под эгидой равноправных институтов и единого, ясного верховенства закона.