«Ликуд» празднует Жаботинского, но бежит от всего, чему он учил

Должно быть в мире что-то, что делать нельзя. Душа человека стала такой скользкой и пустой, что на каждом шагу возникает ощущение бессилия перед этой абсолютной пустотой. В ней не осталось ничего от вчерашнего дня. Нет ни одного устойчивого принципа или ценности, которые пустили бы корни, никакой традиции, никакой базовой истины и даже простого чувства тошноты, которое отметило бы: до сих пор.

Нет понятия «запрещено». На попытки напомнить, что в мире должны существовать запреты, сразу звучит встречный вопрос: «А почему это запрещено?». Ответа на него нет, потому что есть вещи, которые невозможно доказать. Так устроена жизнь: именно те тонкие материи, которые не поддаются доказательствам, отличают порядочного человека от того, кто готов пойти на компромисс со всем.

Раньше всем было понятно, что на каждого человека возложены обязанности и что не всё дозволено. Каждый понимал эту ответственность по-своему, но в любом общественном пространстве ощущалась атмосфера моральной дисциплины. Если случалось, что кто-то нарушал её вопреки своей совести, он пытался это скрыть; он не хвастался публично и не бросал вызов вопросом: «Но почему нельзя?».

Всё изменилось. Сила моральной дисциплины лопнула, и значительная часть людей начала гнаться за успехом, легко перепрыгивая через любые барьеры. Они гордо поднимают голову и требуют: либо вы докажете нам черным по белому, почему нельзя обходить эти препятствия, либо вы преклонитесь перед нами и признаете, что мы в полном порядке и всё дозволено.

Но правда в том, что каждый внутри себя хорошо знает, почему «нельзя». Когда мы задаем себе этот вопрос, мы оглядываемся назад и видим картину, которая сильнее любого слова. Перед нами простирается огромное пространство двух тысяч лет страданий и пыток. На протяжении всей этой истории, в каждом уголке мира, мы видим одну и ту же группу: толпу бедных людей, которые тесно жмутся друг к другу под дождем ударов и держат в дрожащих руках то, что для них свято.

Эта самооборона, длящаяся два тысячелетия, тихая и не прекращающаяся ни на день, — величайшая национальная героическая легенда в мире. Даже враги уважают нас за нашу упрямую настойчивость. В конце концов, мир забыл наши права, забыл, кто дал ему веру в единого Бога и идею социальной справедливости; в их глазах мы превратились в мошенников, в душе которых нет ничего, кроме набора уловок, как связка ключей в кармане у вора.

Если даже самый злой антисемит всё еще ценит нас хоть в чем-то, и если есть нечто, что он обязан видеть как символ и реликт огромной нравственной силы, — это только наша мощь, которая не пострадала: бесконечно страдать ради древнего знамени.

В этом упрямстве заключены наше свидетельство благородства и единственное право смотреть на мир с гордостью. И теперь, на могилах стольких поколений, которые были замучены, вы предлагаете разрушить этот круг и передать древнее знамя в руки тряпичников? Что останется у нас тогда? Как вообще можно представить это? Так чувствуем мы — те, кто всё еще верен старым ценностям. Но это лишь чувство, а не логическое доказательство.

Я не знаю, как поступают умные люди, но не всё можно доказать рационально. Нельзя использовать законы математики, когда обсуждают общественные отношения. Те, кто оклеветали нас и осквернили наше достоинство, очень остры и умны. Они скажут с абсолютной логикой, что правы они. Но в то же время распространился ужасный запах моральной распущенности, который невозможно вынести. Было ясно, что, несмотря на все доводы и словесные ухищрения, есть вещи, которые просто запрещены.

Человеку должен быть присущ внутренний настрой отвращения, который будет учить его без слов «запрещено». Мораль достигается не посредством споров, а благодаря внутреннему чувству; и тот, у кого это чувство повреждено, — человек с пороком.

Вы настроились? Вы были потрясены? Вы подумали: «Опять к нам пришла эта плаксивая нытикa»? Потому что это была лишь легкая обработка слов Зеева Жаботинского из эссе «Из наших бытовых проявлений» за 1910 год. Я решила опубликовать их в личной колонке по двум причинам: во-первых, государственный день памяти Жаботинского отмечается 14 июля. Стоит подумать о том, чтобы подать законопроект об «Основном законе об изучении Жаботинского», прежде чем разгуливать с флагом «Ликуда», и прежде чем принимать законы, ослабляющие государство Израиль. Во-вторых — пусть «Ликуд» хотя бы в чем-то вернется к слову «запрещено», хотя то, что от него осталось, выглядит в основном как стая раненых животных, пожирающих друг друга.

Из-за краткости изложения мне придется ограничиться одним абзацем из речи Жаботинского в Исполнительном комитете сионистов в Праге в июле 1921 года:

«Требование какой-то группы “сидеть спокойно” в праве на физическую защиту других, не участвуя в этом самой, — это “тяжелое нарушение морали и достоинства и представляет большую опасность”.»

Жаботинский отверг право какой-либо группы в коллективе освобождать себя от обязанности физической защиты и полагаться на других: «Я предупреждаю об опасности дать оружие в руки молодых людей, которые не были обучены дисциплине. Оружие разрешено давать только отмеченным людям, людям, над которыми поставлена сильная охрана. Я пришел сюда и попросил вас сказать мне: если вы не решите вопрос о легионе — как вы сможете обеспечить в стране безопасность для души и приобрести средства для продолжения алии? На этот вопрос не ответил никто. Время от времени я просил ответа у каждого оратора, и каждый раз говорили, что это “как-нибудь устроится”. Это еврейская надежда, что всё “как-нибудь устроится”, и я в это не верю».

Больше нет Жаботинского. Был один — и его больше нет. Это верно. Но если «Ликуд» видит в Жаботинском духовного и идейного отца движения, то больше нет «Ликуда». Я не знаю, что это такое, но «Ликуд» — это не оно.