Магия есть, и ее нет: прощание с Цруей Лахав
Сегодня ушла из жизни Цруя Лахав — одна из самых влиятельных фигур в израильской культуре и автор множества знаковых песен. Музыкант Давид Перец, много лет общавшийся с ней через «клавиатурные беседы», вспоминает ее как мастера, умевшего уместить целую вселенную в восьми строчках.
У отношений в словах нет границ, кроме самого языка. Слово пишется, отправляется на другую сторону экрана, превращается там в живой опыт — и возвращается к тебе, вновь запуская магию. Это бесконечная игра в теннис между словами и воображением, где возможно всё.
Многие годы мы с Цруей Лахав вели такие «клавиатурные беседы». Я впервые обратился к ней после написания антологии об ивритской песне, в которой исследовал одно из ее произведений. Она открыла мне двери своей творческой души, но в какой-то момент, отвечая на мои вопросы, мягко остановила: «До этого места — хватит. Остальное я оставляю для личного опыта того, кого эта песня трогает».
А ее песни трогали всегда. Она могла отправить Ромео в путь, полный изумления и вопросов. Укротить тигра, зная, что финал предопределен с самого начала. Притворяться сиротой, чтобы оставить реальность за дверью — ту самую реальность, которая одновременно является и портом, и бездной, но все равно просачивается сквозь щели. Стоять на старом мосту, игнорируя контракт с директором большого цирка.
Словесная акробатка
Цруя была словесной акробаткой. Ее письмо всегда возносилось от повседневности к вершинам циркового шатра. С трапеции, парящей в зените, она видела и рутину, и небеса одновременно. Так она касалась основ мира с исследовательским любопытством, а пылающих от горя душ — с бесконечным принятием.
Она умела в каждой песне заново прыгать в пропасть между сказками, которые так любила — плачущий Питер Пэн, Офелия, улыбающаяся своему падению из ручья, женщина, которую несут в когтях ястреба, дружба как якорь перед лицом кричащего и дрожащего от неопределенности мира — и той рутиной, что остается после опускания занавеса.
Наши беседы, как и ее песни, всегда начинались «на середине дела». Иногда проходили годы, но диалог возобновлялся мгновенно, отбрасывая светскую вежливость. Мы говорили о том, что важно: как превратить слова из знаков в живые истории, человеческий опыт и сказания.
Как автор, она стала для меня путеводителем в пространстве между реальностью и письмом. Обо всем можно было думать, писать, уплывать в воображении. Лишь когда мы странствовали в море слов к легендам ее жизни, Цруя наполняла юмором врата сокровенного, но сейф всегда оставляла за воротами.
Свой сольный альбом она назвала «Не та я», как бы уменьшая масштаб события. Но ее песни были откровенным дневником путешествия. Она всегда оставалась Цруей — имя, идеально подходящее для мифологического персонажа из израильской сказки. Ее легенда простиралась далеко: от кибуца до работы с E Street Band рядом с Брюсом Спрингстином, оттуда — к соединению Запада и Востока в проекте «Брейра Тивит». Но даже над игрой на скрипке, за светлыми волосами, можно было заметить порог печали: в ней жила сторона, знавшая обе стороны луны.
Достаточно прочитать «Дни невинности», «Цветок» или «Молитвы детей», чтобы увидеть темную сторону, обитавшую рядом с ее сказками. Возможно, поэтому в ее текстах было так много экзотических планов побега — Венеция, Шелковый путь, цирки, зоопарки, страсть вырваться из существующего навстречу неведомому. Но, как она озаглавила свою книгу стихов, «Венеция — это не настоящее место». Она знала, что и сам побег — это ловушка, и всегда умела вернуться домой.
Целые истории в коротких песнях
Цруя бросала себе вызов: написать целую историю внутри короткой песни. Немногие авторы способны описать вселенную одной женщины всего в восьми строчках, как в «Шелковом пути», передав историю встречи, капитуляции и сокрушения. «Легенда о женщине и ястребе», «Планы побега», «На старом мосту» — это песни с сюжетом, персонажами и кульминацией. Это не само собой разумеющееся для ивритской поэзии и тем более для песенного жанра.
Для нее не было разрыва между стихами, песнями или прозой. Ее письмо вытекало из точки, где поэтическое превращалось в песню у костра, где проза переплеталась с мелодией, а поп-песня становилась оперой. Все это создавало путешествие, которое больше суммы его определений. Каждый раз, когда слова текли между нашими клавиатурами, она проясняла: это одно и то же, просто иначе.
Лишь однажды наши пути пересеклись в реальности. Когда она материализовалась как живая легенда в Эмек Рефаим, я сказал ей: «Цруя, посмотри: гитара и церковь, закрытая фабрика, странный кофе, опускающийся вечер, молящийся парень и цирк здесь, на территории. Мы только встретились, а я уже чувствую, что попал внутрь твоей песни».
Цруя рассмеялась — ее голос до сих пор звучит во мне сквозь мхи времени: «Разве я не говорила тебе? Всегда оставляй место для таинственности, для неожиданного. Это как направление, как загадка — лучший способ вернуться домой из неведомого. А теперь скажи: сколько у нас времени?»
