Между «сбоем» Барака и исправлением Асаяга: битва за память о маабаре
Записи Эхуда Барака обнажили горькую правду старых левых: массовая репатриация как «демографическая ошибка», которую следует исправлять селективностью. С другой стороны, Шалом Асаяг в сериале «Маабара» стряхивает пыль несчастья и представляет прямое, полное жизни и веры лидерство мизрахов.
При поучительном совпадении обстоятельств в последнее время массовая репатриация 50-х годов вернулась в центр израильского дискурса. Это основополагающая историческая глава, формирующая реальность, которая по сей день продолжает предъявлять свой культурный и исторический счет. По всей видимости, она продолжает гореть, как малый огонь на конфорке, под котлом израильтянства.
Я имею в виду слова, сказанные Эхудом Бараком в записи, обнародованной несколько недель назад, и параллельно — сериал «Маабара» («Временный лагерь») на канале «Решет 13», который словно прибыл из параллельной вселенной. Вряд ли можно найти более четкое отражение огромной разницы между тем, как потомок принимающего поколения массовой репатриации сохраняет память и ее историческое значение, и тем, как сын самих репатриантов стремится написать ее наследие. В то время как первый упоминает эту репатриацию как своего рода историческую ошибку, навязанную основателям государства, второй стряхивает пыль травм и несправедливостей, обнаруживая сквозь туман черно-белых кадров новый слой смысла, обогащенный жизненной силой, оптимизмом, мощью и человечностью.
Кто испортил утопию
Не только расизм обнажился в ужасных словах, которые Эхуд Барак сказал своему осужденному другу Джеффри Эпштейну в том частном разговоре, состоявшемся в конце его пребывания на посту министра обороны. Барак, напомним, подчеркнул в том разговоре демографические вызовы Израиля и предложил решение, связанное с облегчением признания еврейства как права на репатриацию, что превратило бы Израиль в востребованное направление для иммиграции среди «качественного населения». «Можно контролировать качество лучше, чем это делали отцы-основатели государства», — заявил он, добавив, что тогда «принимали всех, кого можно было спасти из Африки и арабских стран. Сегодня мы можем быть селективными».
Помимо расизма, это высказывание отражает то, как запечатлена массовая репатриация 50-х годов, и особенно репатрианты из арабских стран и Северной Африки, в памяти того социального слоя, который представляет Эхуд Барак: светских левых, обеспеченных и в большинстве своем ашкеназов. Под официальной риторикой «плавильного котла» и «мы все израильтяне» скрыто предпочтение культуры, эстетики и «качества», которые представляет потенциал репатриации из европейского полушария. Барак, таким образом, выражает восприятие массовой репатриации 50-х годов как исторического сбоя — национальной необходимости, которую отцы-основатели были «вынуждены» взять на себя.
Огромные трудности абсорбции этой репатриации документировались и исследовались бесконечно. Также известно общественное требование сократить социальные и классовые разрывы, возникшие вследствие нее. Это причина того, что она запечатлена в израильском воображении образами бедности, безработицы, невежества, отсталости, несчастья, беженства и, прежде всего, пассивности: в гегемонном нарративе репатриантов привозили, расселяли в маабарот, грузили на грузовики и выбрасывали там, где определял истеблишмент, пока они не адаптировались под принимающую культуру.
Однако Барак своими словами открыл окно в восприятие этой репатриации как великой политической и культурной травмы, тень которой до сих пор тяготеет над страной. Спустя два с половиной десятилетия после нее произошел великий политический переворот, который не мог бы случиться, если бы она не состоялась. Каждый раз, когда в пространство вбрасывается фраза «у нас украли страну» или «вернуться к тому, чем мы были», имеется в виду альтернативная, утопическая история Израиля в глазах того социального слоя, который представляет Эхуд Барак: Израиль социалистический, очень светский, с явной западной ориентацией, характеризующийся европейским культурным пространством и «менталитетом концерта в Вене».
Если и есть что-то, что испортило утопию, так это принудительное присутствие мизрахов. И если есть что-то, что «украло страну», так это растущее доминирование их культуры и их политического веса. Неудивительно, что Эхуд Барак уносится в воспоминаниях к массовой репатриации и к приезду выходцев из арабских стран и Северной Африки как к корню «демографического кризиса» или, по крайней мере, как к иллюстрации того, чего нужно и можно избежать в будущем.
Пишет свое прошлое с гордостью
Абсолютную противоположность этому восприятию вы сможете найти в «Маабаре», очаровательном телесериале Шалома Асаяга. Асаяг не отрицает несправедливости и трудности, а также дискриминацию и отчужденность истеблишмента. Он не занимается их обсуждением; с ними уже разобрались. Его интерес заключается в том, чтобы заново гуманизировать эту историческую главу и, прежде всего, людей, которые ее создали.
Не только «поколение основателей», но и сами репатрианты внезапно обретают лица, имена, истории жизни, черты характера, желания и любовь. У него они не пассивны и не являются нарративным инструментом в социальной сатире вроде «Салах Шабати». Они действуют перед глазами как живые люди, полные мотивации и находчивости, обладающие мировоззрением и верой, а также ясным осознанием своего положения и места в историческом событии.
Среди всех выделяется Элияху Бен-Симон, фигура отца, которую играет Шалом Асаяг; мужчина, который не отрицает трудности и чувства унижения, но сохраняет прямую осанку, внушает оптимизм членам своей семьи, чувствителен к их нуждам и желаниям, стремится улучшить свое положение и верит. Верит в добрые намерения людей, которые его принимают. Верит в общность судьбы. Верит в будущее того места, куда он прибыл.
Я не могу не сравнить его с персонажем, которого сыграл Рами Данон в фильме Рама Леви «Лехем» («Хлеб») 1986 года. В социальном реализме израильских левых образ североафриканского мужчины, брошенного в городе развития, — это образ разбитого сосуда. Человек растоптанный, побежденный, склонный к суициду, лишенный силы или авторитета. Это почти через десять лет после переворота 77-го года, когда социальное пробуждение мизрахов приносит политические плоды. Именно тогда, когда мизрахи поднимают голову, появляется фильм (важный сам по себе), чтобы напомнить им, что они на самом деле неудачники и что у них нет будущего.
По сути, «80-е» Асаяга — это своего рода запоздалый ответ на «Хлеб». В противовес никчемности и безнадежности, в которых Рам Леви описывал существование мизрахов в периферийных городах 80-х годов, братья Шалом и Мани Асаяг представили бурную семейную жизнь, пропитанную радостью жизни, очень оптимистичную, сочетающую глубокую традицию с культурным обновлением.
«Маабара» также является важным ключевым произведением в борьбе за культурную память мизрахов в Израиле. Она иллюстрирует огромный разрыв между тем, как «белые левые» под руководством Эхуда Барака помнят массовую репатриацию как историческую необходимость или «цену», которую мы были вынуждены заплатить, и тем, как мизрахи поколения Шалома Асаяга сохраняют память о ней: воплощение мечты, культурный и религиозный вызов, момент преодоления, первопроходчество и самопожертвование. Возвышенная и вызывающая уважение глава в семейной и национальной истории. Возможно, этот разрыв объясняет часть холодного приема, который культурный истеблишмент в Израиле оказывает этому произведению.
Асаяг настойчиво и усердно создает альтернативную культурную историю для мизрахов в Израиле. Ностальгия мизрахов, богатая позитивными образами и персонажами, полными жизни, любви, страстей и юности. Крик поколения мизрахов, которое с гордостью пишет свое прошлое. «Маабара», на мой взгляд, — его самое смелое, подрывное и трогательное произведение. Государственное признание дела его жизни обязательно придет.
