Наказание без суда

Спустя более семи лет детали уже стерлись, но главное остается ясным: еще в самом начале пути многие высокопоставленные чиновники прокуратуры полагали, что шансов на вынесение обвинительного приговора по делу советников премьер-министра нет вовсе и начинать его не следует. Несмотря на это, процесс был запущен с большим шумом и тянулся год, затем еще один, и в итоге — более пяти лет. Вопреки брифингам министерства юстиции, это не история о деле, которое развалилось задним числом, и уж точно не о том, которое закрылось из-за исчезновения обвиняемого. Вовсе нет. Это история, которая доходит до злоупотребления уголовно-процессуальными действиями. И когда это происходит, нельзя прятаться за систему — необходимо говорить о личной ответственности тех, кто это допустил.

Цель была легитимной: послать сигнал свидетелям по делам Биньямина Нетаниягу, что государство защитит их любой ценой. Это реальная необходимость, так как без свидетелей нет суда. Однако именно здесь проходит граница. Защита свидетелей не может оправдывать ведение пустого процесса, и нельзя допускать, чтобы уголовный суд превращался в инструмент «передачи сообщений». Уголовный процесс должен вестись исключительно на основе доказательств, а не в соответствии с внешними системными интересами обвинения. Когда такие соображения оказывают влияние, происходит самое опасное: сам процесс становится наказанием.

Решает не судебное постановление, а время, проходящее на пути к нему. Когда он намеренно затягивается на годы, процесс становится инструментом изнурения и затрудняет выяснение истины. Длительность периода, в течение которого человек живет под подозрением и обвинительным заключением в условиях неопределенности, может привести его к даче ложных показаний только ради того, чтобы прекратить судебную муку. Здесь вступает в силу личная ответственность прокуроров в демократическом обществе. Их роль заключается не только в том, чтобы спрашивать, можно ли предъявить обвинение, но и в том, правильно ли это и когда именно.

Они обязаны честно проверять себя: не предъявляется ли обвинительное заключение без реальных шансов в качестве запрещенного рычага давления на обвиняемого в расчете на то, что дело не дойдет до разбирательства в суде, а закончится досудебным соглашением? Не делается ли затягивание процесса намеренно, чтобы само по себе служить нелегитимным фактором давления? Не проводился ли повторный анализ дела, несмотря на прошедшие годы и замечания судьи, по посторонним соображениям? Говоря более четко — они должны убедиться, что не совершается злоупотребление уголовным процессом.

Проблема в том, что организационная культура в нашей прокуратуре заключается в защите своих сотрудников в любой ситуации, что предотвращает возложение личной ответственности. Так открывается дело, несмотря на предостережения высокопоставленных прокуроров. Так настаивают на продолжении его ведения, даже когда судья предлагает отступиться от дела, в котором есть «множество дополнительных препятствий», и так принимающие решения позволяют себе брать еще и еще годы на вердикт. Почему? Потому что они могут. В том числе потому, что никто не заплатит личную цену. И это несмотря на то, что они первыми знают, какой мощью обладает уголовное преследование, и поэтому обязаны применять ее сдержанно. Не как теоретическое понятие, а как критическую линию защиты власти закона, основанной на правах обвиняемых и подозреваемых на справедливый процесс.

Спустя более семи лет общественность, вероятно, как и большинство из нас, уже забыла детали, но это только усиливает опасение по поводу злоупотребления процессом. Если обвинение хочет сохранить то немногое, что осталось от общественного доверия к нему, оно должно доказать, что умеет не только действовать, но и вовремя останавливаться. В конечном счете, в демократии по-настоящему сильное обвинение — это не то, которое делает все, что в его силах, а именно то, которое знает, что ему делать запрещено.