Но лицо твое, мой парень, осталось иным
Новая версия песни «Я был парнем» в исполнении Джимбо Джея и Нуну вскрывает глубокие раны израильского общества. Это произведение, написанное после Шестидневной войны, сегодня звучит как пронзительный манифест о посттравме и цене побед.
- Джимбо Джей присылает мне электронные письма. То есть не только мне, а всем, кто входит в его список рассылки. Но в отличие от всех остальных маркетинговых писем, которые я получаю, я чувствую, что письма от Джимбо Джея — певца и создателя Омера Хаброна — очень личные, будто он написал их только мне. В начале недели, в последнем письме, которое он мне прислал, Джимбо сообщил о новой песне, которую он выпустил, да еще и с моей самой любимой современной исполнительницей — Нуну. Я нажал на ссылку к песне, и ничто не подготовило меня к последовавшей дрожи.
Новая песня не нова, это кавер на старую композицию. «Я был парнем» (הייתי נער) написали Давид Атид и Яир Розенблюм, а ансамбль «Лаакат ха-Нахаль» исполнил её в 1967 году, сразу после Шестидневной войны. У неё было несколько каверов на протяжении лет (например, в фильме «Ансамбль»), и теперь она была обновлена в рамках проекта «Кан Гимель» к 30-летию со дня смерти Розенблюма (полное раскрытие информации и всё такое, но клянусь, никто в корпорации не просил меня писать об этом).
«Цели зачищены и разрушены», — раздался голос Джимбо из динамиков компьютера, — «Снега на Хермоне тают под солнцем / И в городе-призраке на плато / Одинокий осел бродит, как до войны / Лето вернулось на свои старые аванпосты», а затем вступила Нуну: «Но лицо твое, мой парень, осталось иным». Это обновленное исполнение двух молодых артистов, которые являются голосом поколения, песни, бывшей голосом другого поколения, нанесло мне удар в живот, которого я не ожидал. Джимбо и Нуну плетут в ней невидимую нить боли, натянутую между солдатами того поколения победы 1967 года и солдатами этого поколения победы 2023–2026 годов, которые всё еще сражаются. Спустя много минут после того, как песня закончилась, я продолжал сидеть перед компьютером, молча. В разгар блестящей победы кто осмелится говорить о душе и о боли? Сегодня наверняка сказали бы, что он «ослабляет».
- Сегодня, спустя почти 60 лет и еще пять больших войн (не считая раундов эскалации и войн внутри войн), ясно, что песня была написана о посттравме. Это кричит уже из её названия «Я был парнем» и обостряется с каждой строчкой, представляющей разрывы между войной и жизнью, между тем, что было до, и тем, что после, между победой и шрамами, между тем, кем был герой, и тем, кто он сейчас. «Был у меня влюбленный парень, был у меня парень», — поет его возлюбленная в припеве, — «Чист был его голос, чисты были его глаза / Битва затихла, и снова он приближается к воротам / Но походка его тяжела и лицо застыло».
Когда песня была написана и вышла, я не знаю, насколько это было очевидно. Большинство людей вообще не знали, что такое существует — контузия, посттравма, или что у этого есть название. Быстрое исполнение ансамбля «Лаакат ха-Нахаль», возможно, добавило путаницы. Сегодня можно услышать надлом в плотном, тяжелом пении той группы мужчин, но тогда это, возможно, звучало даже весело. У человека, написавшего слова, сумевшего так коснуться того, о чем почти не знали и почти не говорили, есть интересная история (эта страна порождает так много интересных историй), которая была описана в прошлом году в посте библиотеки «Бейт Ариэла» в Тель-Авиве.
Давид Атид родился не под именем Давид, а именно под именем Атид (Будущее). В Казахстане. Его родители, жители Украины, были сосланы туда как узники Сиона. Когда их сын родился, они назвали его Атид в надежде, что у семьи будет будущее, и будущее хорошее. Отец погиб во Второй мировой войне, а мать с двумя маленькими сыновьями окольными путями добралась до Земли Израиля в 1947 году. Они прибыли в кибуц Мишмарот, но члены кибуца решили их не принимать. Прямо перед тем, как они двинулись дальше, одна из членов кибуца пригрозила объявить голодовку, если семья не останется, и кибуц уступил её требованию. Этой жительницей кибуца, к слову, была Года, мать Меира Ариэля.
Атид, которого теперь звали Давид, вырос в кибуце, призвался и был ранен в челюсть гранатой. В Шестидневную войну, будучи резервистом, он прорвался через ворота Мандельбаума в Иерусалиме и снова был ранен, на этот раз в глаза. Его отправили восстанавливаться в дом отдыха вместе с другими ранеными войны. Они гуляли по Голанским высотам — вся страна поднялась на Голаны и в Иерусалим после войны — а также получили билеты на выступление в клубе «Хамам» в Яффо.
«Там, между песнями и шутками, были и интервью, и Дан Бен-Амоц вывел на сцену раненого в боях, который описал то, что сегодня мы называем "контузией". Внезапно Давид понял, что с ним произошло», — описал момент рождения песни исследователь ивритской песни Офер Габиш в посте в своем блоге, посвященном этой теме, и процитировал автора: «Это было вскоре после ранения, и рассказанное событие было похоже на то, что случилось со мной. Песня возникла после этого разговора в "Хамаме" и осветила чувства, жившие во мне».
Когда Атид вернулся в кибуц, он написал песню и отдал её своему другу Шалому Ханоху, чтобы тот положил её на музыку. Но Ханох хотел сосредоточиться на своих песнях и передал текст Яиру Розенблюму, который написал музыку за одну ночь и отдал песню военному ансамблю, с которым работал в то время. Атид, к слову, не переставал писать песни, но перестал их публиковать, в том числе из-за тени, которую отбрасывал его шурин, брат его жены, тот самый Меир Ариэль. Вместо новых песен его озарение в «Хамаме» направило его на другой жизненный путь — он стал психологом. Он занимался этой профессией и после выхода на пенсию, работая волонтером в реабилитационном центре даже в последние годы своей жизни. Три месяца назад, в конце января, он скончался в возрасте 90 лет.
- Сегодня термин «посттравма» уже прочно существует, и на него можно даже — в упорной борьбе — получить признание реабилитационного отдела Министерства обороны. И всё же, даже сегодня слова «Я был парнем» звучат почти подрывно. Песня была написана не после травмы Войны Судного дня (которая породила, среди прочего, песню «Я поговорю с тобой»), а в разгар эйфории Шестидневной войны — израильской войны консенсуса, войны великой победы, войны, которая ввела Израиль в состояние опьянения силой и в реальность и концепции, оказавшиеся смертоносными и разрушительными.
И тогда были те, кто настаивал на разговорах о том, как мы потрясающе победили, но были и те немногие, кто пытался озвучить иные голоса. «Снова электричество сияет ночью на улицах / Световые табло продают фалафель и надежды / На тротуарах между столами на ярмарках / Мини-юбка снова берет верх над формой / На волнах эфира маршируют шлягеры / Но лицо твое, мой парень, осталось иным», — писал Атид. Он писал это в коллективистском государстве, которое не давало много места индивидууму. В государстве, которое мнит себя империей — оно утроило свою территорию и поспешило основать новые поселения на Голанах, в Иорданской долине, на Синае, в Иудее и Самарии — вдруг сидит кто-то и занимается своим «я», душой, болью, тем, что переживают те, кто принес эту блестящую победу.
Сегодня наверняка сказали бы, что он «ослабляет», называли бы его «кислым», леваком, вонючим кибуцником, ненавистником Израиля, грязью, жалели бы, что ХАМАС не закончил работу (к сожалению, я не выдумал здесь ни одного выражения). Но правда в том, что Атид сумел уловить сложность израильской реальности. И победу, и радость, и надежду, и стремление к нормальности, к обычной жизни, но также и шрамы, которые, как бы мы ни старались скрыть, затушевать, устранить — они здесь и останутся здесь. Он сумел уловить парней, которые повзрослели в один миг и будут нести в себе всю жизнь то, чему тогда еще не знали названия.
Более 25 тысяч солдат и солдаток пали во всех войнах Израиля. 937 из них пали в нынешней войне, начавшейся 7 октября — я очень надеюсь, что к моменту публикации этой колонки это число не вырастет. Почти 6 500 солдат были ранены в этой войне. Число людей с душевными травмами, признанных Министерством обороны, подскочило за последние два года в три раза — с 11 тысяч до 31 тысячи (согласно данным реабилитационного отдела, представленным в Кнессет в феврале). Они составляют более трети (38%) от всех солдат, проходящих лечение в реабилитационном отделе. В Министерстве обороны оценили, что к 2028 году их доля вырастет до половины, а их число составит около 50 тысяч. Это реальность, которую больше невозможно затушевывать.
- В этом смысле обновленное исполнение «Я был парнем» не просто напрашивается, оно действительно необходимо. И Джимбо Джей и Нуну — правильные голоса для этого дела. Оба создали песни, ставшие почти гимнами нашей жизни в последние годы — Джимбо с «Там, где я живу» и «Белый парус», и Нуну с «Аплодисменты сумасшедшим». Он живет со своей семьей в кибуце Ор ха-Нер, был там в день резни, провел больше года в центре страны, вернулся в Негев и продолжает писать о жизни там. Она — тель-авивка, «born and raised», сама выпускница военного ансамбля, которая провела вторую войну с Ираном в бесконечных пробежках до общественного убежища, когда она всего лишь хочет «лежать на диване в полотенце».
Как и слова Атида, песни их обоих выражают израильтянство и стремление к нормальности. Их связь со словами периода после 1967 года сплетает всё в тот узел, которым является наша жизнь здесь. И на этот раз, как написал мне Джимбо в письме, слова вышли на передний план, чтобы их невозможно было игнорировать или ошибиться в них. Когда я слушал на этой неделе это новое исполнение, я думал о двух своих собственных сыновьях. О тех, чьи лица еще не изменились, и кто знает, возможно, и они будут служить в этой войне. И о Мойшеле я думал. И о Разе. О парнях, которыми они были когда-то, которых я любил и которые потеряны. И о парнях, которыми все мы были когда-то, и обо всем, что было и потеряно, и о прекрасном будущем, которого я так хочу, чтобы оно еще наступило здесь.
Автор — журналист «Кан Хадашот».
