Ормузский треугольник: стратегическая сила за Бушером, Бендер-Аббасом и Кешмом

Тот, кто анализирует карту американских ударов последних дней, может подумать, что речь идет об очередном списке военных целей. Однако более широкий взгляд выявляет четкую закономерность: Бушер, Бендер-Аббас и остров Кешм — это не три отдельные цели. Вместе они образуют треугольник командования и управления, с помощью которого Иран стремится превратить Ормузский пролив в свой важнейший рычаг стратегической силы.

Война началась вокруг ядерного вопроса. В течение многих лет мир и Иран обсуждали обогащение урана, центрифуги и инспекции. Однако по мере развития конфликта центр тяжести сместился. Сегодня главный спор заключается уже не только в том, сколько урана будет обогащать Иран, а в том, кто будет контролировать важнейший морской путь в мире.

Бендер-Аббас — это нервный центр Ирана в Персидском заливе. Это его важнейший военный и торговый порт, военно-морская база и логистический центр, из которого можно управлять морской деятельностью в проливе.

Остров Кешм, крупнейший остров в Персидском заливе, служит передовым постом, географически контролирующим судоходные пути. С него можно задействовать системы наблюдения, радары, скоростные катера, противокорабельные ракеты и другие средства контроля. Бушер придает этой системе стратегическую и инфраструктурную глубину. Эти три объекта фактически являются единой системой.

Поэтому американские удары направлены не только против баз или складов. Они направлены против способности Ирана контролировать Ормузский пролив. Чтобы удерживать постоянную угрозу над одним из важнейших судоходных путей в мире, требуется сложная система разведки, датчиков, управления и контроля, логистики, портов, технического обслуживания и способности реагировать. США пытаются истощить именно эту систему.

Но здесь обнаруживается и предел американской силы.

Удары ослабляют тактические возможности Ирана, но не меняют его стратегическую концепцию. Напротив, чем сильнее давление, тем больше Тегеран сплачивается вокруг Ормузского пролива, видя в нем краеугольный камень своей борьбы. С точки зрения режима, Ормуз — это больше не просто морской проход. Это рычаг суверенитета, источник влияния и последний козырь, позволяющий ему воздействовать на мировую экономику даже под санкциями.

Отсюда и проистекает глубокий разрыв между сторонами. США говорят о свободе судоходства. Иран говорит о контроле над ним. Вашингтон требует открытого международного пути, который не зависит от одобрения Тегерана. Иран готов говорить об открытости, но только в рамках, где он остается хозяином положения. Поэтому спор идет не о том, будут ли проходить корабли, а о том, кто установит правила, по которым они будут проходить.

Южный маршрут, проходящий вблизи территориальных вод Омана, также стал частью конфликта. С точки зрения США и их союзников, это путь, позволяющий сохранить свободу судоходства. С точки зрения Ирана, само его существование подрывает претензию Тегерана на роль определяющего фактора в Ормузском проливе. Поэтому битва идет не только за географический маршрут; она идет за саму власть.

В этом смысле меморандум о взаимопонимании тонет в водах Персидского залива. Он оставил вопрос Ормузского пролива туманным и тем самым превратил важнейший вопрос в главный предмет спора. Вместо того чтобы соглашение положило конец кризису, оно придало ему новые рамки.

В то время как США стремились закрепить военные достижения посредством политического урегулирования, Иран стремится закрепить, посредством того же урегулирования, свое право продолжать удерживать рычаг силы в Ормузском проливе.

Это также причина, по которой трудно увидеть, как будет достигнуто окончательное и действительно согласованное соглашение. До тех пор, пока США видят в Ормузском проливе международный путь, а Иран видит в нем суверенный актив, речь идет не о техническом споре, а о столкновении двух мировоззрений.

Поэтому нынешняя кампания — это не только Бушер, Бендер-Аббас или Кешм. Она даже не только об Ормузском проливе. Она о вопросе, кто будет устанавливать правила игры в Персидском заливе в ближайшее десятилетие. Тот, кто решит исход битвы за Ормузский пролив, определит, в значительной степени, и новую стратегическую архитектуру Ближнего Востока.