Оторван от народа

Премьер-министр обратился на этой неделе к главам местных властей на севере и в ходе эмоционального видеозвонка попросил их сделать всё возможное, чтобы предотвратить отъезд жителей из поселений. Или, иными словами: за исключением того, чтобы приковать их наручниками к дверным ручкам их домов, вам разрешено делать всё, что удержит их на этой кровоточащей арене. Как бы это сказать? Это напомнило то, как во время Первой мировой войны в царской России власть пыталась помешать крестьянам бежать с фронта, вплоть до того, что иногда в них даже стреляли. Обращение последовало после периода, когда поселения севера ежедневно подвергались обстрелам сотнями ракет, и речь идёт о жителях, которые, даже если поблизости есть средства защиты, не могут успеть добраться до них из-за малого времени между сиреной и падением.

В ходе беседы Нетаниягу присоединился к генеральным директорам правительственных министерств и главам местных властей, и наблюдатель со стороны мог бы подумать, что речь идёт о черчилльском лидере, который обращается к своему народу с речью, цель которой — вдохнуть в них мужество и решительную стойкость в трудные дни. Однако в сознании уже запечатлелась другая картина: тот же «Черчилль» прибывает несколькими днями ранее в город Арад, а за ним тянется персональный МАМАД. Ведь Арад уже зарекомендовал себя как незащищенный город, в котором попадание ракеты сеет разрушение. И как можно позволить премьер-министру передвигаться в таком месте, не защитив его полностью так, чтобы ни у одной ракеты не было шанса? Так какое значение имеет то, что жители города, принимавшие его с восхищением, полностью открыты для ракетных атак, а о защищенном строении, подобном тому, что следовало за премьер-министром, они могут только мечтать.

Они, вероятно, продолжат мечтать, потому что строение вернулось вместе с премьер-министром в его защищенный дом и канцелярию и не осталось в зоне обстрелов даже в качестве жеста солидарности и заботы. Невозможно не выразить презрение и отвращение, которые испытали те, кто видел кадры из Арада. И неважно, потребовали ли Шабак или подразделение по охране высокопоставленных лиц от Нетаниягу подключиться к защищенному пространству. Только представьте себе, если бы от Арика Шарона потребовали поехать в незащищенный район, который подвергся обстрелу и был разрушен, с его личным МАМАДом. Кто-нибудь допускает мысль, что Шарон согласился бы? Или Рабин. Ведь он не соглашался надевать бронежилет против угрозы террора, представьте его едущим с МАМАДом, как Папа Римский в своей бронированной карете.

Как жалко было видеть Нетаниягу, стоящего там, среди руин, на фоне разорванных и обугленных домов и крана, начавшего работы по расчистке, защищенного с ног до кончиков волос, в то время как жители города подвергаются риску для жизни и имущества из-за провалов его правительства. Это только увеличивает наглость в его обращении к жителям севера. Да, наглость, не меньше. Его требование, чтобы матери младенцев оставались в своих домах, когда в поселении нет даже пункта «Типат Халав», чтобы дети проводили дни и ночи в тесных и лишенных света убежищах, чтобы старики и инвалиды были вынуждены добираться до защищенного пространства, подвергая жизнь опасности, — оно наглое и оторванное от реальности. Особенно когда он лично выходит из своего защищенного пространства только тогда, когда это соответствует его интересам (выборы), и даже тогда только когда он охраняем и защищен.

«Весь народ — фронт», — сказал он в Араде, но, по всей видимости, есть народ и есть народ. Это мало чем отличается от шоу бесчувственности и оторванности его супруги, которая в разгар войны прибыла в Белый дом на первый международный саммит «первых леди», на который нашей не-первой леди удалось проскользнуть, саммит, называвшийся, как иронично, «Формируем будущее вместе», в ходе которого она произнесла речь, темой которой, по всей видимости, было будущее детей со всего мира и обязательства всех нас перед ними, а в самой речи упомянула двоих детей, своих детей, Яира и Авнера, которые, по её словам, в детстве подвергались шеймингу и насилию. Они, в её глазах, были более достойны упоминания, чем сотни тысяч детей Израиля, которые именно в то время, когда она выступает в Белом доме об их будущем, хотят знать, что с ними будет через пять минут и смогут ли они выйти из убежища. И ни слова о детях, которые были изнасилованы, зарезаны и сожжены два с половиной года назад.

Нам позволено снова и снова поднимать вопросы, которые всё ещё далеки от решения. Как будто если бы мы получили ответы, кто-то поверил бы им после всей лжи, сказанной нам в прошлой войне. После недели, подобной той, что заканчивается сегодня, на фоне непрерывного обстрела вчера из Ирана и из Ливана, в конце четвертой недели войны, начало которой казалось ясным, а конец — гораздо менее ясным, нам позволено снова и снова поднимать вопросы, которые всё ещё далеки от решения. Однако к вопросам, которые уже задавались, таким как: каковы цели, каков смысл, что будет считаться победой, а что поражением, какова точка выхода, от чего мы не отступим, — на этой неделе добавился вопрос, который сам по себе оправдывает создание следственной комиссии: как так вышло, что для жителей севера нет стандартной защиты. Как так вышло, что 20 лет назад, по окончании Второй ливанской войны, было решено, что на северной границе тихо, пока это не взорвалось нам в лицо 7 октября.

Нужно сказать, что единственным, кто пытался существенно продвинуть вопрос защиты, был Авигдор Либерман, когда он был министром обороны. Но здесь ведь, пока нет пожара, о пожарных не заботятся. Тому, кто говорит, что знает, что произойдет в ближайшие дни — включая самого Дональда Трампа — лучше на это не рассчитывать. Всё может случиться. Количество раз, когда я вчера менял своё мнение относительно того, чего хочет американский президент, больше, чем количество раз, когда я искал защищенное пространство, а это очень много. Даже когда слушаешь комментаторов, трудно убедиться в том, что кто-то знает, идем ли мы к прекращению огня или расширяем кампанию. Направлены ли помыслы Дональда Трампа к сделке или к отправке 100 тысяч солдат в кампанию. Как говорится? Все опции на столе.

Оценка в Израиле, если таковая вообще существует, заключается в том, что Дональд Трамп намерен объявить о прекращении огня на 30 дней, чтобы дать время для переговоров. С другой стороны — есть и признаки, указывающие на обратное. И таким образом, из кампании, которая началась с мысли о том, что можно свергнуть режим за несколько дней, цели сменились. Не обезглавливание руководства, не вывоз обогащенного урана, не уничтожение ракет и не обрушение прокси Ирана, «Хезболлы». Положитесь на Нетаниягу, что одного врага, по крайней мере одну войну, Иран или «Хезболлу», он нам оставит. Так давайте назовем вещи своими именами: от войны, целью которой была смена режима, мы пришли к ситуации, когда мы молимся, чтобы Дональд Трамп достиг с иранцами соглашения, которое послужит и израильским интересам.