Поклонение символу: в чем проблема с иудаизмом Яира Голана?

Когда я преподавал в университете курс о стереотипах, я часто цитировал строку из песни «Википедия», написанной Керен Пелес и Хананом Бен-Ари: «Как удобно плыть по течению с мозгом, настроенным на автоматические установки, которые не требуют усилий, только вешать ярлыки и лаять». Я всегда чувствовал, что эта фраза передает когнитивное определение стереотипа лучше, чем любой учебник. Она улавливает то, что наука формулирует громоздким языком: навешивание ярлыков удобно, автоматично и экономит усилия. Но, как и все, что упрощает жизнь, это имеет свою цену.

Я вспомнил эту песню на этой неделе, когда многие были удивлены, узнав, что Яир Голан совершает кидуш в субботу и соблюдает кашрут. И не потому, что это редкие явления в Израиле, а потому, что они не соответствуют образу, который мы уже выстроили у себя в голове: человек левых взглядов, светский, либеральный — а значит, далекий от религии. Но интересный вопрос не в том, что делает Яир Голан в субботу, а в том, почему мы так удивлены.

Речь идет об известном явлении. Человеческий мозг ограничен в плане памяти и скорости обработки данных, поэтому он ищет кратчайшие пути. Это называется эвристикой: простые эмпирические правила, позволяющие принимать решения в режиме реального времени. Большую часть времени они эффективны, но также приводят к систематическим ошибкам. Одна из них — эвристика репрезентативности. Мы создаем прототипы: «религиозный человек», «левый», «поселенец», «тель-авивец» или «хареди». Когда человек соответствует шаблону, все кажется естественным. Когда он выходит за его рамки, мы удивляемся.

Однако объяснение, что мозг просто ленив, упускает главное. Если бы дело было только в когнитивной лени, мы бы оставались равнодушными к нарушению шаблона. Но мы загораемся, удивляемся и спешим найти «веские причины», чтобы разрешить противоречие. Большая часть наших предубеждений проистекает не из когнитивных ограничений, а из поиска когерентности. Наш мозг ищет не только истину, но и порядок. Он хочет, чтобы мир был последовательным, лишенным противоречий. И когда новый факт угрожает этому порядку, мы не обновляем картину, а защищаем ее изо всех сил.

Поэтому удивление от Яира Голана — это не мыслительный сбой, а боль диссонанса. Когда выясняется, что «светский левый» и «соблюдающий субботу» могут уживаться в одном человеке, ломается упорядоченная внутренняя история, в которой эти категории должны быть чужды друг другу. Мы предпочитаем когерентный мир точному и поэтому цепляемся за символ. Он позволяет классифицировать людей, не платя цену сложности. И здесь кроется проблема, поскольку выбранное нами мерило — символ — неточно и опасно с социальной точки зрения.

Еврейские символы, конечно, не проблема. Человеческое общество, и уж тем более религиозная традиция, не может существовать без них. Проблема начинается, когда символ становится заменой моральному суждению. Вместо того чтобы проверять, является ли человек порядочным, мы спрашиваем, соблюдает ли он субботу. Вместо того чтобы оценивать честность, мы интересуемся, надевает ли он тфилин. Вместо того чтобы понять, как он относится к окружающим, мы ищем внешние признаки, которые легко увидеть или сфотографировать.

Это не критика соблюдения заповедей. Напротив, для миллионов евреев это путь, имеющий глубокий смысл. Проблема в том, что мы делаем с этими заповедями: когда они становятся инструментом быстрого суждения, мы освобождаемся от усилий проверять то, что действительно важно. А ведь сам иудаизм никогда не сводился только к отношениям между человеком и Богом. Он всегда подчеркивал важность отношений между человеком и ближним: честность, справедливость, сострадание, запрет на унижение достоинства, помощь слабому, взаимная ответственность.

Не случайно еврейская традиция различала эти два мира. Она понимала, что для того, чтобы быть религиозным, недостаточно отношений с Богом — не менее глубокое значение имеют отношения с ближним. Однако с психологической точки зрения заповеди между человеком и ближним создают проблему: их трудно сфотографировать. Порядочность не фотогенична, а честность плохо смотрится на экране. Напротив, кипа, тфилин или кидуш — это четкие, осязаемые символы. И наш мозг, ищущий когерентности, убегает к тому, что легко увидеть.

Символ не только заменяет суть, он иногда ее маскирует. Человек может быть педантичным в каждой видимой заповеди и в то же время обманывать и унижать. Символ дает ему общественную неприкосновенность. Он выглядит «как надо», поэтому мы предполагаем, что он «в порядке». Это не изобретение психологии. Еще тысячи лет назад пророк Исайя взывал от имени Бога:

«К чему Мне множество жертв ваших? говорит Господь. Я пресыщен всесожжениями овнов... и крови тельцов и агнцев и козлов не хочу».

Жертвы — видимый, измеряемый символ — надоели Богу именно потому, что они пришли на смену честности, а не вместе с ней. Несколько стихов спустя пророк уточняет: даже когда вы простираете руки в молитве, Я закрою от вас глаза, потому что руки ваши полны крови. Самый впечатляющий символ ничего не стоит, когда суть за ним прогнила. Сама традиция знала, что символ может предать суть, но мы игнорируем это предупреждение.

Это напоминает мне другую фразу из песни Ханана Бен-Ари: «Не запирайте меня ни в какую клетку, не резюмируйте меня в Википедии». Шаблоны, которые мы строим, не служат нам — они запирают. Не только тех, кого мы классифицируем, но и нас самих. Когда мы цепляемся за последовательный мир, мы отказываем другим в праве быть сложными, а себе — в способности видеть мир таким, какой он есть.

В конечном счете, удивление от того, что человек соблюдает ту или иную заповедь, ничего не говорит о нем. Но оно многое говорит о нас. О нашей склонности заменять сложную реальность простыми шаблонами. В период, когда политические идентичности стали такими острыми, правильный вопрос не в том, какую заповедь соблюдает человек перед камерой. Вопрос в том, какая категория нам так нужна, чтобы она оставалась цельной, что мы готовы отказаться от истины, лишь бы не разрушать ее. И так во имя когерентности мы запираем самих себя.