Протест резервистов попадает в ловушку

С того момента, как Йонатан Шалев ворвался в общественное сознание, у него было одно неоспоримое преимущество: он находился над политикой. Как самый заметный голос протеста резервистов, он придерживался четкой и простой линии, озвучивая очевидные вещи. Возможно, некоторые и обвиняли его в излишней «плакатности», но именно это во многом стало секретом его силы. Способность понимать правила игры, говорить на языке различных медиа, переключаться между социальными сетями, подкастами и телеканалами, оставаясь при этом фигурой консенсуса, позволила ему конвертировать всё это во внешнее давление, которое поддерживало общественный интерес к борьбе и заставляло политиков не снимать тему с повестки дня.

С другой стороны, нельзя игнорировать дистанцию между протестом и формированием реальной политики. Вещи, какими бы правильными, болезненными и оправданными они ни были, звучат в комиссиях Кнессета иначе, как только дело доходит до практики. Означает ли это, что Шалев ошибся, оперируя категориями черного и белого в вопросе закона о призыве? Как раз когда сила применяется извне, это упорство диктует общее направление, определяя границы сектора, и в этом его преимущество.

Однако вчерашнее сообщение о том, что Шалев и организация резервистов «Кетеф эль-Кетеф» присоединяются к Нафтали Беннету, а сам он возглавит список, что, по всей видимости, сделает его самым молодым депутатом Кнессета в истории, возможно, стало его первой политической ошибкой еще до начала карьеры. После неоднократных заявлений о том, что деятельность организации не является политической и не осуществляется под эгидой какой-либо партии, переход в партийный список загнал его в ловушку, которая будет сопровождать его и по которой станут измерять успех этого шага.

В последние недели внимательный наблюдатель мог заметить изменение в характере борьбы Шалева. От абсолютной сосредоточенности на законе о призыве его критика расширилась — даже если она оправдана — на дополнительные области, вплоть до упоминания событий в Венгрии. Тем самым он, по всей видимости, пытался позиционировать себя как молодой голос, стремящийся к более широким переменам, и именно с этим «багажом» он теперь входит в партию Беннета.

Теперь наступает первое испытание. Давайте представим сценарий, в котором мечта Беннета сбывается и ему удается сформировать коалицию без участия ультраортодоксов. В такой ситуации у него есть все рычаги для проведения закона о призыве, если он того захочет, и трудно представить, как именно вклад Шалева повлияет на формирование схемы в мелких деталях. Если же правительство не преуспеет или окажется недостаточно решительным в продвижении удовлетворительного решения, трудно увидеть, как Шалев сможет изменить ситуацию, сидя в одном кресле на коалиционных скамьях, будучи еще не обкатанным в закулисье Кнессета и лишенным той широкой общественной силы, которой обладал ранее.

В узком смысле политической карьеры Шалев мог бы принести больше пользы, оставаясь в оппозиции, но и там его влияние было бы меньше того, что могло бы быть, если бы он оставался вне системы еще некоторое время, накапливая общественный опыт. Подобно другим активистам протеста, таким как Став Шафир, или молодым людям, баллотировавшимся по специфическому «тикету», как Идан Рол, Йонатан Шалев сейчас пользуется общественной симпатией — это немалая сила, но на данном этапе ему не хватает опыта навигации в коридорах Кнессета и умения конвертировать поддержку в значимую политику.

Начиная свой путь с упоминаний твитов Беннета о дружбе с его матерью и пока еще не закрепив свой общественный облик, он должен будет доказать, что не был рожден лишь для роли в оппозиции, и что он не служит инструментом для привлечения голосов в настоящем и нейтрализации критики в будущем. Это серьезное испытание даже для опытных политиков, а для того, кто еще не завершил свой первый день в политике — тем более. В реальности, где ожидания от членов Кнессета, возможно, низки как никогда, остается лишь надеяться, что Шалев сумеет удивить вопреки всем прогнозам.