Когда левые перестают спорить: кризис, обнажившийся после 7 октября

Идеологические кризисы не начинаются у избирательных урн. Они начинаются в тот момент, когда политический лагерь перестает прислушиваться к критическим голосам, звучащим изнутри него. Возможно, самый важный абзац в прощальном письме французского журналиста Жана Катрмера из газеты «Либерасьон» вообще не посвящен Израилю. Он посвящен культуре спора.

Катрмер, покинувший газету после более чем сорока лет работы, не начинает свое письмо с войны в секторе Газа или политики Ближнего Востока. Он возвращается именно в восьмидесятые годы, во времена, когда редакция «Либерасьон» была местом, где люди спорили без конца. Они кричали друг на друга, обменивались резкой критикой, боролись за идеи, а в конце дня садились вместе выпить бокал вина. Разногласия не воспринимались как угроза лагерю; они были свидетельством того, что он жив.

Только потом следует дискуссия об Израиле. Можно согласиться с Катрмером, а можно поспорить с ним, но трудно игнорировать глубокое чувство, возникающее из его письма: он оплакивает не только изменившуюся газету, но и целую политическую культуру. По его мнению, левым, которых он знал, сегодня трудно вместить внутреннюю критику. Вместо спора возникла делегитимация. Вместо попытки убедить происходит быстрое разделение мира на правых и виноватых.

Когда я читал его слова, я думал о другой книге, написанной почти двадцать лет назад — «Возвращение в Реймс» французского социолога Дидье Эрибона. Эрибон тоже писал из боли. Он не стремился объяснить подъем крайне правых во Франции, а хотел понять, как его отец, который был рабочим, коммунистом, сталинистом и левым всю свою жизнь, пришел к тому, чтобы голосовать за Жан-Мари Ле Пена, основателя «Национального фронта».

Через историю своего отца Эрибон пытался понять, как целая общественность, которая на протяжении поколений была становым хребтом французских левых, отдалилась от них. Его ответ был болезненным: левые перестали говорить с людьми, от имени которых они стремились действовать. Они отдалились от рабочего класса, постепенно приняли новый язык идентичностей, признания и представительства и потеряли связь с теми, кто раньше был их базой силы.

Трагедия, с точки зрения Эрибона, заключалась не в том, что его отец изменился. Трагедия была в том, что изменились левые, и поэтому его отец больше не чувствовал, что принадлежит к ним. Катрмер описывает другой кризис, но кажется, что он принадлежит к той же истории. Если Эрибон описал момент, когда левые потеряли рабочий класс, Катрмер описывает момент, когда они начинают терять способность спорить с самими собой.

А потом наступило 7 октября. Нет, оно не создало этот кризис — оно его обнажило. В течение многих лет на Западе велся теоретический спор о постколониализме, о политике идентичности и об отношениях между угнетателями и угнетенными. Для многих это были академические дискуссии. Атака ХАМАС на населенные пункты Юга превратила их в одночасье в моральный тест.

В дни и недели после резни выяснилось, что вопрос не только в том, как отреагирует Израиль, но и в том, как отреагируют те, кто на протяжении многих лет представлял себя знаменосцами универсализма. В ведущих кампусах США и Европы проводились демонстрации, на которых иногда звучали призывы, воспринимавшиеся многими как легитимация насилия или как отрицание самого существования Израиля. Преподаватели, журналисты и общественные активисты остро спорили не только о войне в секторе Газа, но и о вопросе, можно ли осудить резню ХАМАС однозначно, не будучи заподозренным в предательстве прогрессивного лагеря. Внезапно выяснилось, что спор идет уже не между правыми и левыми, а внутри самих левых.

Можно ли однозначно осудить преднамеренную резню гражданских лиц и в то же время признать страдания гражданских лиц в секторе Газа? Можно ли защищать право палестинцев на свободу и независимость и одновременно признавать право Израиля на существование в безопасности? Можно ли бороться с антисемитизмом и исламофобией с одинаковой степенью приверженности, не делая одну из них вторичной по отношению к другой?

Кажется, что именно в этот момент обострились противоречия, которые уже существовали внутри частей европейских левых. В кампусах, в СМИ, в организациях гражданского общества и в интеллектуальных пространствах выяснилось, насколько трудно удерживать сложность, когда реальность не укладывается в простое разделение на угнетателей и угнетенных. Внезапно выяснилось, что не каждый конфликт можно объяснить с помощью тех же категорий и что не каждый моральный вопрос допускает автоматический ответ.

В то же время евреи во многих странах Европы сообщали о росте антисемитских инцидентов и чувстве отсутствия безопасности. И здесь реакция внутри либерального лагеря не всегда была единообразной. Были четкие голоса, осуждавшие это явление, и были те, кого воспринимали как людей, которым трудно уделить ему такое же внимание, какое они уделяли другим формам расизма.

Это также причина, по которой свидетельство доктора Халимы Бегум вызвало такой большой интерес. Бегум, британка мусульманского происхождения, занимавшая пост генерального директора Oxfam в Великобритании, заявила после окончания своей работы, что во время войны развилась, по ее словам, культура, которая допускала антисемитские высказывания и оказывала давление вокруг способа отношения к Израилю. Руководство Oxfam отвергло ее утверждения, и целью этой статьи не является решение этого спора. Однако сам факт того, что критика прозвучала изнутри одной из важнейших правозащитных организаций в мире, и из уст того, кто пришел из того же ценностного лагеря, учит, что эти вопросы приходят не только снаружи — они возникают и изнутри.

Именно потому, что Бегум не идентифицируется с правыми, не является израильтянкой и не является еврейкой, а происходит из той же гуманистической традиции, от имени которой говорила и организация, которую она возглавляла, ее свидетельство вызвало широкий резонанс. Она продемонстрировала, что спор идет не только между Израилем и его критиками, но и внутри самого либерального сообщества.

Это, на мой взгляд, нить, связывающая Эрибона, Катрмера и Бегум. Все трое не нападают на лагерь, из которого они вышли. Именно поэтому так трудно отмахнуться от их слов как от очередной критики снаружи. Все трое стремятся предостеречь его: Эрибон предупреждал о разрыве с рабочим классом; Катрмер предупреждает о потере культуры спора; Бегум предупреждает о возможности того, что даже правозащитные организации потеряют свою приверженность моральной последовательности, когда они сталкиваются с израильско-палестинским конфликтом.

Я не пишу эти вещи из злорадства по отношению к европейским левым. Напротив. В течение многих лет я видел в их интеллектуальной традиции источник вдохновения: приверженность универсализму, свободе слова, самокритике и вере в то, что даже политический оппонент заслуживает того, чтобы его выслушали. Именно поэтому мне трудно игнорировать чувство, что что-то в этой традиции дало трещину. Я не боюсь левых, критикующих Израиль; критика — это неотъемлемая часть любого демократического общества. Я боюсь левых, которым трудно вместить критику в свой адрес.

Возможно, поэтому ко мне снова и снова возвращается книга Эрибона. Он стремился понять, как его отец, коммунист и сталинист всю свою жизнь, пришел к тому, чтобы голосовать за Жан-Мари Ле Пена. Почти двадцать лет спустя кажется, что Катрмер задает другой вопрос: не что случилось с рабочим классом, а что случилось с самими левыми.

Возможно, это великий урок, который оставляют после себя Эрибон, Катрмер и 7 октября. Не каждая критика — это предательство. Иногда лучший способ спасти политический лагерь — это не защищать его от критиков, а прислушаться к ним.

Возможно, это урок, который предназначен не только для европейских левых. Израильские левые тоже, именно в период глубокой поляризации, могут найти вдохновение в еврейской традиции спора, которая видела в разногласиях не угрозу, а путь к выяснению истины. Ведь тысячи лет еврейская культура существовала благодаря разногласиям — не вопреки им, а благодаря им.

Потому что в тот момент, когда политический лагерь перестает видеть в разногласиях источник обучения и начинает видеть в них угрозу своей идентичности, он теряет не только своих оппонентов. Он начинает терять и самого себя.

Автор — социолог, старший преподаватель и глава программы магистратуры на факультете коммуникаций в Академическом колледже Сапир.