Разрешено к публикации? Видео с заправки в Кфар-Азе заставило меня почувствовать себя захватчицей

Есть моменты, когда просмотр телевизора вызывает ощущение незваного вторжения в самые интимные и болезненные ситуации людей. Страх, замешательство, давление, ужас и смерть — всё это запечатлено на камеру. Возникает вопрос: знали ли эти люди, что их снимают, и хотели бы они предстать перед глазами всей страны в столь уязвимом состоянии?

Именно так я чувствовала себя во время трансляции программы «Увда» («Факт») на прошлой неделе. Камеры видеонаблюдения на заправочной станции в Кфар-Азе работали часами 7 октября, фиксируя всё происходящее. Эти записи были найдены и показаны в эфире программы расследований.

Безусловно, важность документирования событий 7 октября неоспорима. Нельзя допустить, чтобы память о них была вытеснена или искажена. Камеры наблюдения, мобильные телефоны, любая военная и гражданская документация составляют необходимую мозаику для исторического понимания случившегося. Расследовательская журналистика, когда она находится на высоте, собирает эти фрагменты в историю, которую общественность не смогла бы увидеть иначе.

Однако именно из этого понимания обостряется вопрос: каковы границы допустимого для трансляции? Не любая запись, попавшая в руки редакции, является материалом, достойным эфира. Кто определяет, какие кадры попадут на экран, а какие останутся за кадром? И как получается, что видеозаписи с участием конкретных людей транслируются без предварительного одобрения их семей?

Утром в день эфира корреспондент рассказала, что редакция «Увда» пыталась связаться с участниками событий, добавив: «Есть люди, до которых нам не удалось дозвониться». Это тревожное признание лишь подчеркивает проблему: если вы не получили согласия героев или их близких, можно ли оправдать трансляцию? Дает ли сам факт обладания материалами право на их использование?

Базовый человеческий стандарт

Программа «Увда» за годы работы завоевала репутацию структуры, представляющей важнейшие эксклюзивные материалы. Именно из-за её огромного влияния необходимо спрашивать о границах, которые нельзя пересекать. Это принципиальный момент. Материалы дня катастрофы — не просто «журналистский актив». Они не принадлежат журналистам. Это документация моментов крайнего напряжения людей, которые не выбирали становиться частью телевизионного расследования. Даже если кадры вызывают восхищение, это всё равно болезненное разоблачение, которое может иметь тяжелые эмоциональные последствия.

Не поймите меня превратно: это важные записи. Среди резервистов, которые настояли на оплате товаров, чтобы поесть во время боев, был старший прапорщик, кавалер знака отличия «Цалаш» Омри Михаэли, благословенна его память, погибший в Кфар-Азе в тот день. Если семья получила эти кадры и разрешила показ — отлично, но если нет — это недопустимо.

Партнер Юваль Заушницер, майор Рои Чапель, благословенна его память, пал 7 октября в бою возле заставы Суфа. После выхода программы Юваль написала в сети, что, хотя редакция обращалась к ней за неделю до эфира, в программе были показаны материалы, где солдаты Рои говорят о моменте его гибели. Это было сделано без уведомления семьи и без возможности для них увидеть эти кадры раньше всей страны. После публикации Юваль в сети представители редакции позвонили, чтобы извиниться.

Это не первый случай. Вокруг видеозаписей с фестиваля «Нова» также возникали трения между правом общественности знать и правом семьи на контроль над тем, как представлены их близкие в последние мгновения жизни. Тот факт, что материал попал в редакцию эксклюзивно, не является достаточным условием для трансляции.

Поскольку я убеждена, что существуют еще не раскрытые записи, которые помогут понять произошедшее в тот проклятый день, необходимо убедиться, что запечатленные на них люди не подвергаются огласке против их воли. Должен существовать базовый человеческий стандарт, определяющий, что можно транслировать, не нанося вреда тем, кто и так пережил страшный удар. Расследование, каким бы важным оно ни было, не стоит причинения им дополнительной боли.