Риф, мой мальчик, прости

Риф, мой мальчик, прости. Не из-за скорби — со скорбью я учусь жить в боли, в тоске, в тишине. Я не просил, чтобы кто-то умер вместо тебя. Я не человек политики и не человек лозунгов. Я просто папа Зои и твой папа.

Невозможно стоять перед могилой двадцатилетнего ребенка и объяснять, почему именно от него можно было требовать всего, а от других нельзя требовать даже явиться по повестке. Что это за тяжелое равнодушие по отношению к тем, кто несет на своих плечах существование нашего государства?

Риф не спрашивал себя, удобно ли это. Он не спрашивал, сделает ли это кто-то другой вместо него.

«Делали это до меня, и будут делать после меня», — писал он.

Он просто пошел, испытывая огромный страх перед смертью, и не вернулся. С того проклятого дня, и особенно в последние дни, я смотрю вокруг и вижу слишком много людей, которые хотят, чтобы эта обязанность оставалась уделом других. Чтобы другие призывались, чтобы другие воевали, чтобы другие получали ранения, чтобы других хоронили.

Часть нашей ближайшей семьи — соблюдающие заповеди. Не «вязаные кипы», а черные кипы. Двое старших сыновей призвались, отслужили три года и демобилизовались. Государство, которое раз за разом просит одних и тех же молодых людей рисковать своими жизнями и в то же время мирится с тем, что от других не требуется даже явиться по повестке, теряет что-то глубокое в своих ценностях и в самом обществе.

Следующий сын скоро призывается в боевое подразделение. Можно и иначе: можно верить, молиться, соблюдать заповеди, призываться, служить, разделять бремя и быть частью государства. Для меня страна, которая не требует от всех равного участия, теряет нечто фундаментальное. Как можно говорить об единстве, когда нет партнерства? Как можно говорить о правах, не упоминая обязанностей?

Риф и еще 963 солдатки и солдата уже заплатили самую тяжелую цену. Прости, Риф, мне стыдно.

Папа