Ритуальное сексуальное насилие — это черная дыра

На этой неделе отважная Тесс Меир с открытым лицом дала показания в объединенной комиссии Кнессета о ритуальном сексуальном насилии, которому она подверглась в детстве. Она хотела рассказать о страхе, который испытывает, и об опасениях за свою жизнь. Вместо этого она столкнулась с замалчиванием. Юрисконсульты потребовали остановить ее, а депутаты Кнессета, обладающие неприкосновенностью, предпочли не оспаривать юридическую консультацию и не позволили ей озвучить важные и тяжелые вещи. Оказывается, наш закон существует для того, чтобы защищать не всегда тех, кого, по моему мнению, нужно и должно защищать.

Сексуальное насилие, в отличие от всех других видов насильственных посягательств, — это единственный случай, при котором первым делом обвиняют жертву. А если ее не обвиняют, то ее аннулируют. Чаще всего — утверждениями о ее психическом состоянии, несмотря на то, что любому профессионалу известно: тяжелые травмы, особенно в раннем детстве, оставляют в душе след, который стереть практически невозможно.

В возрасте пяти лет я подвергалась ежедневному сексуальному насилию со стороны человека, работавшего у нас дома. Он угрожал убить меня, если я кому-нибудь расскажу о нашей «секретной игре». Мне потребовались месяцы, чтобы в слезах признаться маме, потому что жизнь казалась невыносимой. Мы подали жалобу, но он не сел в тюрьму. Он был иностранным рабочим, и его просто отправили обратно на родину продолжать быть педофилом, только подальше от глаз. Перевод педофилов из общины в общину — известная практика.

Я пережила изнасилование под воздействием «наркотика изнасилования» в 2001 году. Я проснулась посреди процесса, не понимая, как там оказалась. В те годы использование подобных веществ только начинало распространяться в Израиле, и мы, потенциальные жертвы, не знали о такой угрозе. Мне потребовались годы, чтобы осознать произошедшее, и еще больше времени, чтобы осмелиться подать жалобу. В 2014 году у меня была очная ставка в полиции с преступником. На ней он утверждал, что в день нападения я была психически неуравновешенна. Как будто это может служить оправданием.

Обществу потребовались годы, чтобы признать широкое использование «наркотика изнасилования»; поначалу нас обвиняли в том, что мы пили или вели себя распущенно. Одна из самых горьких истин, известных пострадавшим, заключается в том, что подача жалобы — это одна из самых тяжелых и безнадежных процедур. Унизительные допросы, судебная система, не приспособленная к нюансам сексуального насилия, и воссоздание травмы, которое порой сравнимо с ужасом самого преступления, — вот с чем приходится сталкиваться.

По данным Ассоциации центров помощи жертвам сексуального насилия, каждая четвертая девочка и каждый шестой мальчик подвергаются насилию. У тех, кто пережил подобное в детстве, шансы пострадать снова удваиваются. Таков мой случай. Я пострадала в пять лет от педофила, который не сел в тюрьму. В 15 лет на меня дважды напал тридцатипятилетний педофил, член партии «Авода». Насколько мне известно, его даже не допрашивали. Изнасилование под воздействием «наркотика изнасилования» стало моим третьим случаем.

Ни одна из жалоб не привела к обвинительному заключению, не говоря уже об осуждении. В случае с «наркотиком изнасилования» меня вызвали на очную ставку. В маленькой комнате я должна была сидеть рядом с тем, кто накачал меня наркотиками и изнасиловал, и рассказывать, что произошло. К счастью, меня сопровождала женщина из центра помощи пострадавшим, которая села между нами, иначе мне пришлось бы сидеть вплотную к насильнику. Он, конечно, утверждал, что я была психически нестабильна, и я заранее знала, что полицейские закроют это дело.

То, что жалоба закрывается, не означает, что преступление не было совершено — более 80% жалоб на сексуальные преступления закрываются! По правде говоря, это даже не означает, что дело полноценно расследовалось. В центры помощи уже поступило более сорока свидетельств о ритуальном сексуальном насилии.

Когда мы как пострадавшие говорим о подаче жалобы, наше исходное предположение заключается в том, что реальных результатов не будет, за исключением личного ощущения, что мы попытались потребовать справедливости. Мы понимаем, что подача жалобы повлечет последствия для нашего эмоционального, психического состояния и отношения общины к нам. Иногда требуются десятилетия, чтобы понять, осмелиться почувствовать, а затем сказать вслух, что с нами сделали.

За все годы работы в этой сфере я никогда не встречала пострадавшую, пережившую инцест, которая легко бы рассказала, как и от кого она пострадала. Ведь для ребенка причиняющий вред родитель — это тот самый папа или мама, которых мы рождены любить. Даже когда они причиняют нам боль.

Разум и сердце не могут вместить мысль о том, что родитель, от которого ребенок зависит абсолютно, делает нечто прямо противоположное защите. Ребенок не думает, что обидчики — монстры; он думает, что заслужил это, что он не достоин безопасности. Он отключается от самого себя, чтобы оставаться рядом с родителями-обидчиками.

Дети страдают. Четверть женщин и шестая часть мужчин вокруг вас пострадали. Более 80% посягательств совершаются людьми, знакомыми пострадавшему: семьей, друзьями, учителями, соседями. Ни один из этих обидчиков не выглядит как педофил. У него нет таблички на лбу, и вы ничего не увидите, если посмотрите ему в глаза.

С тех пор как я узнала о мире ритуального сексуального насилия, я каждый раз узнавала понемногу и пыталась спасти свою жизнь. Как человек с ПТСР, я должна беречь себя, прежде чем упаду в черноту, а дыра ритуального насилия — это бездна, в реальность которой трудно поверить. Сердце не хочет, мозг отказывается, а тело корчится от боли. Справедливо корчится тело и сгорает сердце. Почти невозможно смотреть прямо в такую тьму. Потребность в экзистенциальной безопасности убеждает нас, что этого не может быть, что только больной разум может выдумать такую реальность. И это верно, но важно отметить: больной разум — это не разум пострадавшей.

У истины есть цена. Тесс Меир, а вместе с ней Ш., Э. и А. — это молодые женщины, которые посмотрели тьме в глаза. Они живут, набираются смелости и хотят рассказать миру и комиссии Кнессета, что с ними сделали, и бороться за справедливость. Они знают, что не могут говорить без риска, и просят защиты. Ордера на запрет публикации, которые выносятся в делах о педофилии и изнасилованиях, не защищают нас, пострадавших, — они защищают обидчиков. Они знают, что у истины есть цена, и платят ее каждый день.

В мире есть педофилия. Есть торговля детьми. Есть ритуальные посягательства. Есть педофильская порнография в даркнете. И да, это происходит и у нас. В центры помощи уже поступило множество свидетельств о ритуальном сексуальном насилии. Сказать о заявительнице, что она сумасшедшая — значит не слушать ее. «Сумасшедшая» — это способ заткнуть рот. И пусть у вас не будет сомнений: это изнасилование нарушило наше душевное равновесие. Психическое состояние — это главное доказательство, которое у нас есть, помимо показаний.

Каждый раз, когда заставляют замолчать ту, кто говорит о пережитом, заставляют замолчать еще тысячи тех, кто копит силы, чтобы рассказать свою историю. Каждый раз, когда выбирают не слушать, мы продлеваем страдания девочек и мальчиков, которые подвергаются насилию прямо сейчас. У нас нет морального права не слушать женщин, которые рассказывают нам о пережитом, и не расследовать эти преступления.

Автор является создательницей веб-сериала «Набор инструментов для восстановления после изнасилования» и основательницей «Лимонады» — цифрового племени для женщин, справляющихся с травмой от сексуального насилия.