Сила — это шоу, унижение — это содержание

Визит Итамара Бен-Гвира в Туба-Зангарию на этой неделе стал почти идеальным моментом для понимания новой израильской политики. Не из-за криков и не из-за столкновений, а из-за того, что это событие обнажило новые отношения между властью, силой и унижением. Министр национальной безопасности прибыл с «туром по управлению» в бедуинское поселение, и в течение нескольких минут мероприятие превратилось в публичное противостояние с жителями и главой совета. Один из жителей неоднократно спрашивал его, где он служил в армии. Другие кричали ему «министр Тиктока» и «трус». Глава совета бросил ему в лицо, что он «неудачный министр» и «нежелательная персона».

Но история не только в Бен-Гвире и не только в Туба-Зангарии. Это событие — часть чего-то гораздо большего: новой политической культуры, в которой государство больше не является институтом, которым нужно управлять, а ареной, которую нужно завоевать. Публичное унижение задержанных на флотилии, публичный инструктаж «Ха-Целя» офицерам полиции, провокационная культура маргинальных активистов, таких как Мордехай Давид — всё это не «фоновый шум» социальных сетей. Это политический язык. Политика, в которой сила измеряется уже не способностью руководить, а способностью унижать.

Профессиональный офицер превращается в «дипстейт» (глубинное государство). Страж порога становится «левым». Судебная система — это «банда». СМИ — «предатели». А само государство представляется препятствием, которое необходимо подчинить. Это, пожалуй, самая опасная линия в израильской политике последних лет. Не спор о политическом курсе и не противостояние правых и левых. А более глубокое изменение: переход от политики, которая хочет управлять государством, к политике, которая начинает видеть в государстве врага.

Когда-то власть стремилась выглядеть государственной. Даже применяя силу, она облекала её в язык ответственности, сдержанности, авторитета. Сегодня сила превращается в шоу. Само унижение и есть содержание. Министр не просто арестовывает — он фотографируется с задержанными. Активист не просто выражает мнение — он инструктирует полицейских перед камерами, как будто государство уже действует не через свои институты, а через лоялистов лагеря. И толпа не ищет решения — она ищет момент подчинения.

И это тот момент, когда государственные институты начинают разваливаться изнутри. Потому что, когда профессиональный офицер представляется как политический враг, судья — как преступник, журналист — как предатель, а государственный служащий — как часть «банды», ломается что-то глубокое — базовая вера в то, что в государстве есть система, действующая поверх лагерей.

Исторически фигуры, предвещающие этот процесс, почти всегда поначалу кажутся нелепыми. Слишком шумными, слишком театральными, слишком вульгарными. Их легко списать со счетов как неважных клоунов. Именно так многие в Европе 20-х и 30-х годов смотрели на фашизм в начале его пути. Как на цирк, как на мгновенную вспышку народного гнева, как на шумную компанию, которая на самом деле не способна управлять современным государством. Они не понимали, что само шутовство и есть оружие. Что вульгарность — это не сбой, а метод. Что цель состоит в том, чтобы сломать саму идею государственности, профессионального авторитета, границ.

Всегда находятся интеллектуалы, журналисты и деятели культуры, которые вливаются в этот нарратив. Поначалу они убеждают себя, что лишь «дают голос униженной толпе». Что они сокрушают высокомерную элиту, разоблачают лицемерие истеблишмента. Они говорят себе, что новая сила, возможно, груба, агрессивна, вульгарна — но аутентична, народна и связана с улицей.

Но политика, основанная на унижении, гневе и поиске врагов, не умеет останавливаться. Как только она заканчивает с одним врагом — ей нужен новый. Она начинается с журналистов-«предателей», переходит к судьям, офицерам, академии, художникам — и, наконец, к тем самым интеллектуалам, которые думали, что смогут оседлать волну и управлять ею. Потому что эта политика на самом деле не уважает ни лояльность, ни культуру, ни мысль. Она использует их до тех пор, пока они не перестают ей служить.

«Когда государственные институты постоянно подвергаются поношению, наступает момент, когда граждане перестают верить в существование истины, закона и границ». «Толпа не ищет сложности. Она ищет ясного врага». «Сила не должна быть правой. Она должна выглядеть неостановимой». «Способ управлять людьми — заставить их бояться хаоса больше, чем самой власти».

Это не просто исторические цитаты, основанные на трудах и речах периода нацистской Германии, в основном Йозефа Геббельса и Германа Геринга. Это инструкции по эксплуатации политики, которая освящает силу, унижение и страх.

И в конце концов, это всегда одна и та же трагедия: общество, которое начинает с презрения к институтам во имя «воли народа», а заканчивает страхом перед толпой, которую уже невозможно остановить. Потому что государство — это не только сила. Государство — это доверие. И в тот момент, когда доверие распадается, вместе с ним начинает распадаться и государство.