«Сижу и пишу о женщине, которую я так люблю, которую я больше не смогу спасти»
Автор откровенно рассказывает о личной трагедии — борьбе своей супруги Ройталь с болезнью Альцгеймера. Этот глубоко личный опыт переплетается с его государственной деятельностью, подчеркивая важность поддержки семьи и стойкости перед лицом неизбежных испытаний.
Прежде всего
Мы с Ройталь сидим в зале на вечере совместного пения в Рош-ха-Аине. Я смотрю на женщину рядом со мной, на доброе лицо, которое узнал десятки лет назад и которое осталось таким же — мудрым и любящим. Вижу, как она старается вспомнить слова песен, которые мы пели вместе столько раз, и понимаю: возможно, это последний раз, когда мы делаем это вместе. Я пою нашу песню, «Песню буднего дня», сопровождавшую нас долгие годы, и знаю, что скоро она исчезнет из её памяти.
Долгое время я чувствовал, что с Ройталь происходит неладное. Она стала легко впадать в стресс, что было ей несвойственно, стала раздражительной, а её уверенность — всегда твердая как скала — пошатнулась. Та, что все годы была сильной, острой, независимой и эффективной, вдруг почувствовала себя нуждающейся в помощи. Она пошла на терапию, и мы пытались понять, что происходит. Поначалу я списывал эти изменения на беспокойство, сопровождавшее её с момента моего входа в политику, на стресс от публичности. Я полагал, что это пройдет по мере привыкания к новой реальности, но ситуация не улучшалась, и тревожные звоночки загорались один за другим.
По окончании одного из совещаний по безопасности глава моей канцелярии Мор Хазан сообщила мне: Ройталь попала в небольшую аварию на машине, всё в порядке. Выяснилось, что при въезде на парковку она пыталась достать талон, не дотянулась до автомата, вышла из машины, не подняв ручной тормоз и не переключив передачу в режим парковки. Машина поехала вперед, слегка задела её и остановилась, ударившись в шлагбаум. Когда мы встретились вечером, я обнял её и спросил, что случилось. Она не смогла внятно объяснить, и я понял, что здесь происходит нечто более глубокое, нежели просто эмоциональный срыв.
Поскольку я прохожу ежегодные обследования, я попросил и её пройти их, предложив врачам добавить, без её ведома, неврологические тесты. В ходе обследований был обнаружен рак, требовавший относительно простого лечения. Она перенесла операцию, опухоль удалили, но история на этом не закончилась. Что-то всё еще не сходилось.
Позже Ройталь отправили на ПЭТ-КТ, где выявили аномалию в мозге. Мы прошли серию проверок в больнице «Ихилов» у профессора Ави Гадота, пилота боевых вертолетов, и доктора Ноа Бергман, которая провела диагностику и аннулировала её водительские права. Вскоре после этого пришло известие, изменившее нашу жизнь. Доктор Бергман попросила о срочной встрече и пришла в мою канцелярию в министерстве обороны вместе со старшей медсестрой. Диагноз был четким и резким: деменция типа Альцгеймера. Я зашел в заднюю комнату канцелярии министра обороны, умылся, глубоко вздохнул и вернулся.
По дороге домой меня посещали мысли оставить должность, возможно, даже вообще уйти из общественной жизни, чтобы полностью посвятить себя семье. Но я знал, что это не то, чего хотела бы Ройталь, и не то, что нужно стране. Я понимал, что с помощью друзей и команды мы справимся. Прошедшие годы подтвердили: я был прав.
С момента постановки диагноза я плакал лишь трижды — и во всех случаях из-за вещей, связанных с Ройталь. Она сама сохраняла хладнокровие, хотя было заметно, что хорошо понимала значение болезни. «Мы справимся с этим, — сказала она, — я сильная женщина». Детям она сообщила, что у неё нейрокогнитивная проблема, но они увидели лекарства, поискали в Google и сразу поняли, о чем идет речь.
На встрече у доктора Бергман нас поразило осознание: наша жизнь больше не будет прежней. Постепенно я занял место Ройталь в доме, став и матерью, и отцом одновременно. Это не был перекресток, на котором жизнь разделилась на «до» и «после», а скорее извилистая река — мы вместе влились в новую реальность, без драмы, делая необходимые корректировки шаг за шагом. Я выбрал жизнь в двойной борьбе — за личный дом и за национальный. Я стал не только главным опекуном Ройталь, но и, впервые в жизни, гораздо более вовлеченным отцом, с радостью и болью взял на себя обязанности, которые не выполнял раньше, совмещая их с общественной деятельностью. Я знал, что у нас — у семьи, друзей и моей команды — есть эта способность. Как и во всем, командная работа — ключ.
За прошедшее время мы еще успели дважды съездить вместе за границу, один раз с группой «Отеф» — группой в WhatsApp, созданной, когда я был назначен начальником Генштаба. Это было частью прощального пути, который мы начали, не осознавая этого. Ройталь еще была самостоятельной, но с низким уровнем функционирования, и время от времени нуждалась в помощи. Во время поездки она поскользнулась и сломала руку. Я отвез её в больницу, моё сердце сжималось, когда ей накладывали гипс, а она не понимала, откуда боль и что с ней делают. Позже мы вместе летели на Кипр на свадьбу Ора, сына моей двоюродной сестры Анати и её мужа Мирона — у нас было немало таких семейных поездок, и эта стала последней.
Таню, сиделку — или личного сопровождающего, как мы её называли — Ройталь выбрала сама, будучи в ясном сознании. Мы сидели вместе, и она проводила с ней собеседование. По пути к нашей семье присоединились многие друзья, которые хотели помочь.
Однажды, перед лекцией в Университете Райхмана, профессор Уриэль Райхман попросил о встрече со мной. «Я знаю, через что ты проходишь, потому что я тоже прохожу через это», — сказал он. Он посоветовал мне как можно больше заботиться о логистической части, потому что саму болезнь победить невозможно. «Позволь мне помочь вам преодолеть это и продолжать жить», — предложил он по доброте душевной. В такие трудные моменты раскрывается лучшее в людях.
Я прислушался к нему. Я организовал нашу жизнь вокруг Ройталь так, чтобы ей было максимально хорошо.
По рекомендации профессора Райхмана я сосредоточился на практическом аспекте. Он подчеркивал, как важно организовать логистику, чтобы Ройталь было безопасно и комфортно, и чтобы жизнь всех нас, как семьи, могла продолжаться рядом с ней. Он объяснил мне, что я должен научиться понимать, когда ей больно и что вызывает боль. Научиться понимать, чего она хочет и в чем нуждается. Иногда угадывать, действовать методом проб и ошибок. Растолочь обезболивающую таблетку и дать ей в надежде, что поможет. Уж точно не повредит. Сиделки, дети и я заново узнавали её. Дважды её госпитализировали, и меня вызывали из поездок за границу. Сегодня я уже эксперт, знаю, как инструктировать сиделку или любого, кому нужно, что делать и как следить, чтобы она, не дай бог, не навредила себе.
Чудесным образом характер Ройталь остался прежним. Даже сегодня, когда она уже с трудом общается с окружающими, всё еще можно заметить черты, которые её характеризовали: приятная в общении, красивая, как и прежде, сияющая до последних моментов сознания. Она всегда любила петь, и она всё еще смеется всем лицом, даже если не совсем понимает, почему. Иногда я присоединяюсь к её смеху, даже когда он оторван от реальности, как будто смеюсь над образом, которого не существует. Иногда она кричит, и я кричу вместе с ней, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Я смотрю на неё и чувствую в сердце, что она всё еще здесь со мной, «присутствующая-отсутствующая» в нашем мире, медленно угасающая, и ничто не вернет её к нам.
Этот этап в моей жизни длится уже пять лет в полную силу. С тех пор как мы стали семьей, мы всегда двигались по двум осям — моей профессиональной оси, которая таскала нас с места на место по стране и миру, с отцом, который «присутствовал-отсутствовал» на боевых должностях в течение почти сорока лет; и оси жизни, которую вращала Ройталь. «Отец — глава семьи, но я — шея», — сказала однажды моя мать, и это точно определило и наши отношения — Ройталь была позвоночником, краеугольным камнем семьи. Именно сейчас, когда этого больше нет, утрата ощущается острее, чем когда-либо.
Прежде всего, мы — сплоченная и поддерживающая семья. Дети и я всегда рядом друг с другом. Мы также благословлены друзьями и подругами, которые окружают нас и меня заботой, но без неё жизнь изменилась до неузнаваемости. Мне её очень не хватает, не хватает нашим детям и её лучшим подругам. Время от времени я позволяю себе направлять обвинения в чей-то адрес, возможно, в адрес судьбы — как ты мог так поступить с ней? Она этого совершенно не заслуживает. Но жизнь слишком дорога нам как семье, чтобы отказываться от неё. Мы боремся за нас — в том числе и ради неё.
В эти долгие дни я обнаружил и прекрасную сторону политической и медийной системы. Все в этой среде знают, что Ройталь больна. Ни разу я не просил избегать публикаций на эту тему, и тем не менее никто не раскрыл это широкой публике. Время от времени меня осторожно спрашивают о ней, не проявляя излишнего любопытства. «Как поживает Ройталь?» — интересуются они. И я отвечаю: «Ройталь жива, но её нет».
Пришло время сделать и этот шаг, потому что здесь нечего стыдиться, наоборот — я горжусь. Ройталь, моей семьей, процессом, через который мы проходим, и тем, как мы с этим справляемся. Мне важно рассказать о ней ради неё, ради нас, ради других. Помимо её воли, её история — это и наша история. Мне важно рассказать о женщине, которая сопровождала меня всю жизнь, но в этом есть и общественный аспект: около ста пятидесяти тысяч человек в Израиле сталкиваются с этой болезнью, и я надеюсь, что наша история хоть чем-то поможет повышению осведомленности, а возможно, однажды и поиску лекарства, которое остановит песочные часы. Я бы хотел, чтобы люди, получающие этот удар, знали, что им нечего стыдиться.
В дни после 7 октября отсутствие Ройталь ощущалось, пожалуй, острее, чем когда-либо. В моменты неопределенности, когда всё снаружи сходит с ума, моей опоры нет. Даже просто прийти посреди ночи после заседания кабинета с судьбоносными решениями и знать, что она не ждет, чтобы спросить, всё ли в порядке, сказать утешительное слово, обнять — это пустота, которую невозможно заполнить. Нынешний этап моей жизни в Яд-Мордехае, одном из двух кибуцев, где она провела детство наряду с Ган-Шмуэлем, она даже не знает. Я переехал туда один.
Я привез её к себе впервые в дни войны с Ираном, исходя из предположения, что этот район будет безопаснее. В убежище её трудно завести в её состоянии, а в доме в Яд-Мордехае есть МАМАД (защищенная комната). Ирония судьбы в том, что место, в которое я переехал из-за отсутствия национальной безопасности, за полтора года стало безопасным местом для меня и моей семьи.
В этом месте я сижу и пишу сейчас о женщине, которую я так люблю, и о стране, которую я так люблю. Обе они мне дороже жизни. Первую я уже не смогу спасти, но государство Израиль мы все сможем вызволить из беды, в которой оно находится. Я бы написал, что это миссия моей жизни, но прежде всего — это миссия нашей жизни как народа и общества.
Это причина, по которой я выбрал написать эту книгу и представить в ней мою дорожную карту для государства Израиль, моё мировоззрение, которое, я верю, способно снова соединить нас и залечить раны. Я включил сюда анекдоты из моей личной истории не из желания подвести итоги жизни или похвастаться этапами и достижениями, а чтобы объяснить свои взгляды, рассказать, откуда я пришел и к чему я стремлюсь, чтобы пришли мы все. Я написал эту книгу, чтобы она перевела мою историю из «я» в «мы».
Полезного чтения.
