США и война с Ираном: неусвоенные уроки прошлого

Один из самых укоренившихся принципов в американской стратегической культуре — это вера в то, что соотношение сил между США и их противниками всегда будет затмевать любые другие соображения. Это касается решения любого потенциального противника: инициировать ли военный конфликт с американским «орлом», даже находясь в слабой позиции, или же уступить требованиям и давлению, предотвратив тем самым болезненное поражение.

В традиционном американском видении, которому разработчики политики и стратегии склонны приписывать универсальную силу, было нелогично ожидать, что враги, уступающие США в ресурсах и мощи, бросят им вызов, займут конфронтационную позицию и даже развяжут тотальную войну.

История, которая повторяется

Однако, вопреки этим ожиданиям, строптивая реальность раз за разом била по лицу руководителей нации. Так, например, Япония, лишенная сырья и столкнувшаяся с абсолютным американским нефтяным эмбарго, решилась на внезапное нападение на Перл-Харбор, отказавшись идти на компромисс по фундаментальным вопросам, включая Китай.

Доминирующий компонент в мышлении японского руководства был закреплен в вере в то, что «лучше спрыгнуть с крыши храма и погибнуть, лишь бы не терпеть национальное унижение», как выразился премьер-министр, генерал Хидэки Тодзио. Это происходило на фоне бескомпромиссной политики администрации Франклина Делано Рузвельта, которая была тверда в своей вере, что санкции заставят Японию «буквально приползти к столу переговоров».

Те же слова применимы и к войне во Вьетнаме. Несмотря на колоссальный разрыв в мощи между американской армией и силами Вьетконга, ожидание того, что результаты конфликта будут отражать соотношение сил, не изменилось. Министр обороны США Роберт Макнамара с навязчивой преданностью верил, что ключ к победе кроется в количестве потерь противника, и даже разработал статистическую модель, определяющую «точку излома» Вьетконга.

На этом фоне велико было американское изумление, когда силы Вьетконга, казалось бы, стоявшие на пороге поражения, перешли к масштабной наступательной инициативе в январе 1968 года. Хотя «Тетское наступление» провалилось с военной точки зрения, оно показало, что речь идет о противнике, чья система ценностей крайне отличается от американской, и для которого святость человеческой жизни не является ориентиром.

Это враг, действующий как решительная доктринальная организация, чьей целью была не победа, а терпеливое истощение. Тетское наступление стало точкой излома не для Вьетконга, а для американской сверхдержавы и её измотанного президента Линдона Джонсона.

---

Что происходит сегодня?

Несмотря на накопленный опыт, доказавший ограниченность американского рационализма, унылая мелодия повторяется снова. Администрация Трампа не включила в уравнение неизмеряемые компоненты, такие как воинственная идеология и фанатичная решимость, насаждаемые репрессивным режимом.

Советник Стив Уиткофф накануне войны удивлялся тому, что режим аятолл не принимает условия администрации. «Они ведь настолько слабее нас», — заметил он. Действительно, американская и израильская военная мощь, демонстрируемая в кампании, впечатляет.

С другой стороны, не идет ли речь о несимметричной войне, в которой цель слабой стороны — выжить и взыскать высокую цену со своих противников, навязав им войну на истощение? Удар по инфраструктуре, лидерам и экономическим целям еще не означает стратегическую победу.

Пока Иран продолжает блокировать Ормузский пролив, взрывать нефтегазовую инфраструктуру соседей и наносить удары по заводам в Хайфе, можно ли говорить о полной победе в дни мирового экономического хаоса? Задумался ли кто-нибудь в Вашингтоне или Иерусалиме о том, что у жестокого иранского врага останется способность нанести ущерб такого масштаба?

И есть ли шанс, что американский гегемон примет в будущем более сложный подход к международной арене и наконец освободится от своего провинциального и этноцентричного видения мира? Время покажет.