Не всякая правда должна быть опубликована. Уж точно не всякий слух

В последние дни в социальных сетях распространяются посты, описывающие жестокие акты насилия, которые, по всей видимости, были совершены в отношении определенных жертв, иногда с указанием их имен, фотографий и интимных подробностей обстоятельств их смерти. Некоторые из публикаций получают тысячи репостов в течение нескольких часов. Они распространяются людьми, стремящимися показать миру жестокость террористов ХАМАС, укрепить израильскую легитимность и гарантировать, что преступления, совершенные 7 октября, не будут отрицаться и не будут забыты.

Цель понятна. Иногда она также оправдана. Но оправданная цель не делает любое средство легитимным. Даже когда у определенной публикации есть фактическая основа, это не означает, что ее нужно публиковать публично. И даже когда информация кажется убедительной, задокументированной или приписывается «источнику в органах безопасности», это не делает ее доказанным фактом. Расстояние между индикацией, частичным свидетельством, профессиональной оценкой и фактом, который можно установить с уверенностью, велико. В социальных сетях это расстояние стирается нажатием кнопки. Чувствительная информация превращается в сторис. Фактическая сложность превращается в заголовок. А имена и лица убитых женщин становятся инструментом в войне за сознание — иногда без ведома их семей и, безусловно, без их согласия.

Как человек, занимающийся с 7 октября международной борьбой за признание сексуального насилия, совершенного во время резни и в плену, я знаю, насколько важно различать то, что известно, то, что можно оценить, и то, чего мы никогда не сможем знать наверняка. Существуют свидетельства, индикации и значимые находки. Они требуют расследования, документирования и признания. Но не всякая информация, собранная в следственных кабинетах, в профессиональных свидетельствах или в беседах с лицами, участвующими в документировании, достойна распространения в сети. Напротив: иногда ответственность требует именно молчания.

Даже описание, не указывающее имя жертвы, может нанести вред. Когда публикуют детали о месте, где было найдено тело, о возрасте, об одежде, об обстоятельствах обнаружения или о конкретном населенном пункте, многие семьи сразу начинают опасаться: речь идет о нашей дочери? О нашей сестре? О нашей матери? Это деталь, о которой нам не рассказали? Все ли знают что-то, чего мы не знаем? Для того, кто делится постом, это еще одно свидетельство ужаса. Для семьи погибших это может стать повторным открытием раны, новой волной тревоги, а иногда и публичным разоблачением, которое они не выбирали.

Аналогичным образом, особенно важно позволить выжившим, живущим сегодня, рассказать свою историю самостоятельно — в то время, которое они выберут, своими словами и в рамках, которые они установят. История принадлежит им, а не спикерам от их имени, не активистам и не нуждам разъяснительной работы. Даже когда намерение состоит в том, чтобы бороться за них, нельзя опережать их, дополнять за них детали, интерпретировать их молчание или превращать их опыт в общественный инструмент без их согласия. Право рассказывать включает в себя также право не рассказывать, рассказывать только часть, менять версию со временем или остановиться. Возвращение контроля над историей — это часть возвращения контроля над жизнью.

Ущерб не только моральный. Он также вредит самой борьбе. Преждевременная публикация чувствительных деталей — фотографий, графических описаний, имен — может повредить способности использовать эту информацию в будущих судебных процессах. Международные прокуроры, включая Международный уголовный суд в Гааге, могут признать недопустимыми свидетельства, которые были «загрязнены» неконтролируемым публичным распространением, или постановить, что информация не соответствует стандартам допустимых доказательств. Документирование важно, но оно должно осуществляться способом, который сохранит его доказательную ценность и человеческое достоинство.

Необоснованное утверждение, распространяемое как абсолютная истина, может быть использовано в дальнейшем отрицателями резни. Достаточно одной ошибочной публикации, чтобы позволить им утверждать, что все свидетельства сфабрикованы. Тот, кто ищет международного признания преступлений, обязан особенно тщательно следить за точностью, проверкой и прозрачностью в отношении ограничений информации. Достоверность — это не препятствие для разъяснительной работы, это условие ее существования.

Здесь требуются несколько простых правил: не публиковать личное и чувствительное утверждение без твердой проверки; не идентифицировать жертву без разрешения семьи; не распространять детали, в которых нет явной общественной необходимости; различать находку, свидетельство и оценку; и спрашивать перед каждым репостом не только «поможет ли это Израилю?», но и «кому это может навредить?».

Борьба за правду жизненно важна. Мир действительно испытывал трудности, а иногда и отказывался признавать свидетельства сексуального насилия, совершенного 7 октября и в плену. Нельзя отказываться от этой борьбы. Но именно потому, что она так важна, нельзя вести ее с помощью слухов, преувеличений или раскрытия частной информации. Жертвы — это не средство для достижения легитимности. Их семьи не должны платить цену разъяснительной работы. Даже перед лицом отрицания, равнодушия и международного лицемерия мы должны сохранять наш моральный предел. Не любой ценой. Не за их счет.

Адвокат Айелет Разин Бейт-Ор — эксперт по продвижению гендерного равенства и борьбе с гендерным насилием, бывший генеральный директор Управления по улучшению статуса женщины.