Удобное возмущение
Когда Верховный суд отменил выбор государственного контролера, «радетели демократии» объяснили, что он соблюдает закон. Это не мешает им защищать его незаконное решение по вопросу совета Второго управления.
Гражданину в последнее время трудно поспевать за темпом, в котором от него ожидают возмущения. Отношения между судебной властью, Кнессетом и правительством продолжают ухудшаться, и он, как законопослушный гражданин, вынужден снова и снова возмущаться каждым новым событием, которое преподносит ему этот конфликт. Он возмущается с утренними новостями по пути на работу, возмущается в полдень с коллегами в офисе, а если нужно — дополняет еще одним-двумя небольшими возмущениями вечером перед экраном. Однако главная трудность, с которой сталкивается наш гражданин, — это не темп возмущений, а тот факт, что он уже не совсем уверен, на кого именно он должен их направлять.
Выбор депутатами Кнессета государственного контролера, например, казался в свое время задачей для возмущения крайне легкой. Закон однозначно устанавливает, что выборы контролера должны проводиться тайно, однако несколько депутатов Кнессета решили действовать по своему усмотрению и задокументировали способ своего голосования. Судебное решение придерживалось буквы закона и сделало из этого вывод, что необходимо провести голосование еще раз. Тот факт, что министр юстиции и председатель Кнессета рассматривают, согласно утверждениям, возможность не проводить повторное голосование, мог бы с легкостью вызвать у любого из нас требуемое возмущение по этому вопросу. Ведь нравится нам результат или нет — закон есть закон.
И все же близость по времени между судебным решением по делу государственного контролера и судебным решением по делу совета Второго управления сделала задачу возмущения, возложенную на нас, хороших граждан, гораздо более сложной. Ведь эти два судебных решения противопоставляют друг другу два совершенно противоположных подхода. Закон о Втором управлении теле- и радиовещания прямо устанавливает, что решения, принятые советом менее чем десятью членами (что составляет две трети состава), не имеют силы. В отличие от вопроса о тайне процедуры выбора государственного контролера, здесь невозможно слишком сильно философствовать. У тайны могут быть разные измерения, но число десять всегда останется десятью.
И все же суд постановил недавно, вопреки ясному тексту закона, что решение совета, в котором на сегодняшний день менее десяти членов, как раз имеет силу. Правительство в необычном для себя заявлении объявило, что использует все законные средства, чтобы отменить это решение, принятое при отсутствии полномочий. И вот стоит себе гражданин, ратующий за закон и демократию, и просит по-настоящему возмутиться. Прямо как от него ожидали в деле контролера. Однако он задается вопросом, с какой стороны он должен возмутиться на этот раз и кто является тем фактором, который здесь соблюдает закон. Если это правительство, которое настаивает на требовании, фигурирующем в самом законе черным по белому, или, может быть, суд, который решает, что десять членов — это, конечно, законное условие для действительности решения совета, но в политических обстоятельствах, которые заставляют судей предпочесть другой результат, десять может быть также девять? А также восемь, семь или шесть.
Столь проблемное постановление того типа, которое суд выпустил из-под своего пера по делу совета Второго управления, где даже тот, кто не является дипломированным юристом, но еще не лишился рассудка и самостоятельного мышления, довольно легко распознает, что суд полностью отклоняется от ясного положения закона, происходит у нас в последнее время слишком часто. Трудность, которую оно создает, огромна, однако у защитников судебного активизма припасено чудесное объяснение, чтобы оправдать то, что оправдать невозможно. Суд, объясняют там, является уполномоченным толкователем закона, и, следовательно, то, что скажет суд, и есть закон, и никогда не может быть противоречия между законом и судебным решением. Этот ответ настолько великолепен на аналитическом уровне, что он не что иное, как катастрофа на демократическом уровне.
Чтобы прикрыть крайние случаи, в которых суд решает явно игнорировать требование закона, приходит это объяснение и опустошает понятие закона от любого самостоятельного содержания. Оно полностью уничтожает возможность любого, кто не является судьей, читать закон, претендовать на его понимание и, возможно, даже принимать его. Это проблемное оправдание, которое аннулирует значение законов, принимаемых Кнессетом, исходит, конечно, от тех, кто еще несколько дней назад объяснял, что судебное решение по делу государственного контролера было призвано всего лишь защитить Кнессет и его ясные законы. Однако если защита Кнессета приходит только в тех местах, где он в ней не заинтересован, и не приходит, когда он в ней заинтересован, можно, возможно, отказаться от нее полностью.
Ведь если есть вещь, которая хуже судебного активизма, так это избирательный консерватизм. Такой, который постановляет согласно ясному тексту закона и усиливает Кнессет, но только в тех случаях, когда это создает результат, успешный в глазах судей. В деле контролера — да, в деле совета Второго управления — нет.
Профессор Барак Медина, бывший декан юридического факультета Еврейского университета, высказался на этой неделе по поводу похожего случая из недавнего прошлого, в котором толкование закона было адаптировано к политическому вкусу суда, а именно по вопросу способа выбора комиссара государственной службы. Около десяти лет назад судья Ицхак Амит постановил, что выбор комиссара может быть осуществлен напрямую премьер-министром, точно так же, как это прямо устанавливает закон. Однако недавно Амит постановил совершенно противоположным образом и обязал правительство использовать поисковую комиссию. В обоих случаях Амит опирался на один и тот же параграф закона. Медина объяснил, что это «исключительный случай», в котором суд раскрывает свою позицию, согласно которой «нужно изменить толкование закона в свете отсутствия доверия, которое он испытывает к правительству в целом и к премьер-министру в частности».
И для тех, у кого было какое-то странное ожидание — Медина далек от того, чтобы возмущаться этим двойным стандартом. На самом деле, его критика направлена как раз на консервативных судей, которые стремятся придерживаться нейтральной линии и решать юридические вопросы согласно закону. «Судья не может быть консерватором», — утверждал Медина, и добавил: «Нет такой вещи, как нейтральность». А что насчет порочности в смешивании политических взглядов в рамках толкования, которое суд дал закону? Вы его рассмешили. «Мы выбираем, что мы определяем как «политическое»», — объяснил Медина, — ««Политическое» — это то, с чем я не согласен».
Однако то, что Медина и ему подобные упускают, — это то, что вопрос соблюдения судебных решений, который на этой неделе попал в заголовки, не оторван от способа, которым суд выносит решения. Соблюдение постановления не должно быть связано с результатом, к которому пришел суд, но оно определенно зависит от общественного доверия к тому, что юридический результат оторван от политического восприятия его судей. Тот, кто возмущается тем, что депутаты Кнессета «действуют по своему усмотрению» в деле контролера, поступит хорошо, если направит возмущение также в сторону самого суда, который демонстрирует депутатам Кнессета, в судебных решениях по делу совета Второго управления и комиссара, точно то, как это делается. Судьи, которые входят в обувь законодателей, не оставляют им выбора, кроме как поставить себя в обувь судей. И да, я знаю. Это возмутительное предложение.
