Урок ограничений американской мощи: почему сделки Трампа не выживут?

Подписание меморандума о взаимопонимании между США и Ираном в Версальском дворце было наполнено историческим символизмом. В том же месте, где великие державы сформировали мировой порядок после Первой мировой войны — порядок, который ознаменовал окончание одного конфликта, но заложил основы для следующего, — президент Дональд Трамп решил подписать соглашение, призванное остановить текущий раунд противостояния с Ираном, не разрешив при этом глубокие разногласия, лежащие в его основе.

Через несколько дней после этого, в ходе первого раунда переговоров между США и Ираном в Швейцарии, вице-президент Джей Ди Вэнс заявил, что Вашингтон стремится «перевернуть страницу» после 47 лет вражды. Его слова отразили стремление администрации превратить соглашение из механизма прекращения огня в стратегический поворотный момент в отношениях между Вашингтоном и Тегераном.

Кампания против Ирана и то, как она завершилась, подчеркивают не только ограничения американской военной мощи, но и ограничения «деловой дипломатии». Военная сила, санкции и экономические стимулы — важные инструменты, но их недостаточно, когда противник рассматривает вопрос как дело выживания, идентичности и исторической значимости. Такие режимы, как Иран, Северная Корея и Россия, не отделяют материальный интерес от мировоззрения и не спешат менять стратегические активы на экономические обещания.

Однако именно здесь обнаруживается фундаментальное ограничение внешней политики в стиле Трампа. Соглашение, возможно, является тактическим достижением: оно остановило войну, открыло путь к переговорам и снизило давление на энергетические рынки. Но оно далеко от того, чтобы стать стратегическим прорывом. Оно не меняет природу иранского режима, не решает ядерный вопрос и не устраняет глубокие источники конфликта между Ираном, США и их союзниками.

В центре проблемы лежит убеждение, что почти любой конфликт можно перевести в сделку. Согласно этому подходу, даже идеологический или революционный противник в конечном итоге будет действовать согласно расчетам затрат и выгод: если ему предложат достаточно смягчений санкций, инвестиций или легитимации, он предпочтет компромисс конфронтации. Однако государства — это не корпорации, а революционные режимы действуют не только исходя из баланса прибылей и убытков. Для них вопрос заключается не только в том, что они получают взамен, но и в том, от чего они отказываются: престиж, выживание, идентичность и идеология. Именно здесь часто терпит неудачу деловая дипломатия Трампа: она распознает интересы, но с трудом понимает важность идеологии и ее последствия.

Опыт с Ираном — не первый. В ходе своего первого срока Трамп пытался достичь всеобъемлющей сделки с Северной Кореей на саммитах в Сингапуре и Вьетнаме в 2018 и 2019 годах. Вашингтон предлагал Пхеньяну экономическое развитие и смягчение санкций в обмен на демонтаж ядерной программы. Но с точки зрения северокорейского режима, ядерное оружие — это не обычная разменная монета; это высший страховой полис режима, символ его статуса и главный инструмент сдерживания против США и Южной Кореи. Поэтому даже заманчивой экономической сделки было недостаточно, чтобы заставить Пхеньян отказаться от важнейшего стратегического актива.

Подобная модель прослеживается и в усилиях по достижению прекращения огня между Россией и Украиной. Приближенные Трампа, Стив Виткофф, а позже и Джаред Кушнер, были склонны рассматривать войну в терминах территориальных компромиссов и экономических стимулов. Однако Москва рассматривает Украину как часть более широкой борьбы за влияние, идентичность, статус и российскую мощь. Когда одна сторона говорит на языке сделки, а другая — на имперско-националистическом языке, разрыв является не техническим, а сущностным.

Этот разрыв проявился во всей своей силе и в отношении Ирана. Вопреки ожиданиям, что военное давление приведет к внутреннему распаду или быстрой капитуляции, Тегеран продемонстрировал гораздо более высокую устойчивость. Корпус стражей исламской революции сохранил сплоченность и непрерывность командования даже под тяжелым давлением, и вместо того чтобы подорвать стабильность режима, кампания укрепила его решимость противостоять внешнему принуждению. Параллельно Иран доказал, что даже под ударом он способен эскалировать конфликт и взимать цену со своих противников. Закрытие Ормузского пролива и атаки на американские и региональные цели показали, что даже ослабленный Иран может подорвать региональную стабильность и повлиять на мировую экономику. Другими словами, ему не нужно было побеждать; достаточно было показать, что продолжение кампании будет дорогостоящим и опасным.

Это именно тот момент, когда деловое восприятие Трампа столкнулось с реальностью. Администрации удалось оказать давление и привести Иран за стол переговоров, но не навязать ему фундаментальное изменение в его концепции безопасности. Иран был готов к урегулированию, которое остановит войну, но не к соглашению, которое будет истолковано как отказ от его достоинства, суверенитета или стратегических активов. Поэтому меморандум о взаимопонимании, подписанный в Версале, не является американской капитуляцией, но и не является стратегической победой. Это выражение вынужденного компромисса: США стремились остановить дорогостоящую и опасную войну, а Иран стремился пережить ее, не отказываясь от основ своей силы.

В этом смысле меморандум — не конец истории, а предупреждающий знак. Он учит тому, что военная, экономическая и дипломатическая мощь не переводится автоматически в способность изменить поведение идеологических противников. Трамп может завершать войны и представлять сделки, но пока он предполагает, что другая сторона мыслит так же, как он — в терминах цены и прибыли, — он может упустить из виду идеологические силы, которые продолжают двигать следующий конфликт.

Д-р Джесси Вайнберг — исследователь программы по США в Институте исследований национальной безопасности (INSS).