Устойчивость — это не тест на выносливость, а контракт между государством и гражданами

С 7 октября нет слова более избитого, чем «устойчивость» (хосен). Устойчивость тыла, экономики, солдат и армии, «нашего народа». Каждая речь и брифинг заканчиваются данью уважения израильской устойчивости. Но когда каждая пробежка в защищенную комнату (МАМАД), каждая бессонная ночь и каждое автоматическое возвращение к рутине под огнем определяются как устойчивость — это понятие больше ничего не значит.

Рон Бен-Ишай в своей статье о том, «каковы причины того, что наша национальная устойчивость пострадала — и кто в этом виноват?», хорошо описывает некоторые трещины: пробелы в защите, пустые обещания, нереалистичные ожидания голливудской картины победы. Но его определение устойчивости остается узким — «способность общества противостоять трудностям». Стойте. Держитесь. Как будто устойчивость — это тест на выносливость, а не контракт между государством и гражданами.

Настоящая устойчивость — это не мифологическая черта характера «прекрасного израильтянина», а целая сложная система, состоящая из человека, семьи, сообщества и государства — взаимосвязанных кругов, которые питают друг друга, и любой разлом в одном из них сотрясает все остальные. У понятия устойчивости нет согласованного и единого определения, но в общих чертах оно понимается как способность справляться с тяжелым потрясением или кризисом, восстанавливаться и даже расти благодаря ему.

На личном и семейном уровне, например — поддерживать разумную рутину для детей и родителей во время войны. На уровне сообщества — ощущение, что есть к кому обратиться за помощью в шаговой доступности, или способность объединиться, чтобы помочь тем, кто в этом нуждается. И только над всем этим находится «национальная устойчивость»: доверие к власти и государственным системам, чувство общности судьбы и восприятие того, что государство действует справедливо для защиты своих граждан, а также исправляет ошибки, когда терпит неудачу.

Когда говорят только о «национальной устойчивости», не видя того, что происходит в других кругах, мы упускаем полную картину. В действительности израильская устойчивость — это селективная устойчивость. Официальные отчеты и организации гражданского общества уже много лет описывают экстремальные пробелы в защите в арабских населенных пунктах — и особенно в бедуинских деревнях в Негеве — по сравнению с еврейскими поселениями. Когда мы говорим об «устойчивости всех нас» в то время, как в бедуинской деревне с сотнями жителей нет ни одного МАМАДа — это не национальная устойчивость, это национальная иллюзия.

Эти пробелы проникают и внутрь дома. Женщины, например, несут на себе большую часть невидимого бремени войны: уход за детьми без образовательных рамок, ведение домашнего хозяйства при пошатнувшемся семейном доходе, забота о пожилых родителях, а также о призванных супругах и сыновьях. То же самое касается людей с ограниченными возможностями, пожилых людей, живущих в одиночестве, семей с детьми с особыми потребностями, а также «просто» людей без доступного защищенного пространства. От всех ожидается проявление «устойчивости», в то время как их стартовые условия значительно хуже.

Политизация устойчивости. И здесь также вступает в дело политизация устойчивости. «Устойчивость» стала гражданским сертификатом кошерности: тот, кто принимает ситуацию, молчит, работает и призывается — считается обладающим устойчивостью. Тот, кто выражает бедственное положение, задает вопросы о целях нынешней войны или выходит на протест — помечается как тот, кто подрывает «единый фронт». Устойчивость превращается из общего актива в дисциплинарный инструмент.

Но здоровое социальное долголетие включает в себя именно противоположное: и способность к критике, и гнев, и протест. Общество, которое молчит из страха или чувства вины, может казаться единым, но оно менее устойчиво. Общество, способное вместить боль и критику, не рухнув — это общество, обладающее настоящей устойчивостью. Также и на личном уровне: тот, кто обращается за терапией, звонит на горячую линию поддержки или просто говорит вслух «мне тяжело», не является слабым и лишенным устойчивости — напротив, он использует эффективную и благотворную стратегию совладания, чтобы справиться с трудностью.

Политизация устойчивости работает четко: любой, кто мешает нарративу о «полной победе», представляется слабым, избалованным или истеричным. Так легче избегать трудных вопросов: почему есть населенные пункты без защиты? Почему родители, и особенно матери, вынуждены тянуть на себе все невидимое хозяйство дома и детей без надлежащих решений? Почему ослабленные сообщества раз за разом остаются в одиночестве после того, как сменяются заголовки? И почему правительство не представляет гражданам видение будущего, которое не включает бесконечные раунды войны?

Чтобы вернуть понятию устойчивости смысл, нужно перестать использовать его как комплимент и начать использовать его как требование. Национальная устойчивость — это не тест граждан на лояльность государству, а тест государства перед его гражданами: защищает ли оно всех в равной степени, сокращает ли разрывы и обеспечивает ли безопасное пространство также для критики и бедствия. Это можно резюмировать одной фразой: человек с устойчивостью — это не только тот, кто молча держится, но и тот, кто осмеливается сказать, что ему трудно, и выходит бороться за достойную жизнь.

Д-р Став Шапира — старший преподаватель Школы общественного здравоохранения в Университете Бен-Гуриона в Негеве и эксперт в области исследования устойчивости в чрезвычайных ситуациях и при катастрофах.