Вопрос не в том, кто будет королем, а в том, останется ли здесь вообще королевство

Можно любить или не любить память о Дне независимости былых времен, но формат был ясен: праздники предназначались для того, чтобы рассказать историю, вокруг которой мы все могли — и в большинстве случаев нам это удавалось — объединиться.

В течение остальных 364 дней в году мы могли предпочитать разные вкусы — от стиля жизни и одежды до музыкальных предпочтений, но в День независимости мы вместе проглатывали комок, который душил горло на протяжении всего Дня памяти, делали глубокий вдох и выходили в пляс под звуки песен армейских ансамблей.

Мода приходила и уходила: баллончики со снежным спреем сменили пластиковые молотки прошлого, а дроны заменили фейерверки, но желание рассказать одну историю, которая может растрогать и религиозного, и светского, и восточного еврея, и ашкеназа, и горожанина, и жителя деревни — это желание было искренним и настоящим. Оно шло от сердца и потому поселялось в большинстве сердец в Израиле.

Я родился в ноябре 1969 года, за мгновение до окончания десятилетия, в котором мечтали о мире и любви. Я бы не стал упоминать эту биографическую подробность, если бы она не имела прямой связи с тем фактом, что с тех пор, как мне исполнилось семь с половиной лет, «Ликуд» был у власти.

Тут и там были перерывы с тремя годами Ицхака Рабина, менее чем двумя годами Эхуда Барака и, конечно, «правительством перемен» (для желающих добавлю также два года Шимона Переса в правительстве национального единства середины восьмидесятых), но это были годы, когда политическая гегемония переходила от левого лагеря к правому, насколько это деление вообще еще актуально.

Разные племена, один флаг

Я впервые в жизни голосовал на выборах 1988 года — в форме, во время учений в поле — и никогда не голосовал за партию, которая на них победила. Мне важно упомянуть об этом, потому что, хотя в большинстве случаев у меня не было правительства, с которым я мог бы себя идентифицировать, у меня всегда было государство, флаг которого я с волнением вешал на балконе своего дома. Я плакал перед трансляциями ко Дню памяти под саундтрек, варьирующийся от «Ма аварэх» до «Эт при ганха», и волновался перед знаменосцами, создающими символ меноры.

В этом не было ничего особенного, так как большинство израильтян вели себя так же: призывались в 18 лет независимо от личности премьер-министра, министра обороны или начальника Генштаба.

Тот, у кого был подходящий профиль, шел в боевые части — а кто нет, чаще всего завидовал своим друзьям-бойцам и стыдился своих брюк «купико» или берета не того цвета. В День независимости мы все волновались как дети, за мгновение до того, как наедались сосисками — самый израильский синдром из существующих.

Почему я упоминаю очевидное? Главным образом потому, что оно уже не очевидно: более 50% кандидатов на службу в органах безопасности в Израиле не призываются. Костер племени погас, плавильный котел остыл. Да, взволнованные родители все еще поднимаются в Иерусалим, чтобы увидеть своих не менее взволнованных детей, присягающих на верность ЦАХАЛу, но по пути они проходят сквозь тех, для кого слова «Армия обороны Израиля» ничего не значат.

Вернемся на мгновение в мою частную зону, когда я был новобранцем НАХАЛя: нас повезли из лагеря «Махане 80» на Гиват ха-Тахмошет на урок наследия боя. Там нам позволили встретиться с родителями, приехавшими на день присяги.

Это был урок после гранатной атаки, произошедшей во время церемонии присяги бойцов «Гивати» несколькими неделями ранее — тогда решили разделить встречу с семьями и церемонию, чтобы как можно быстрее освободить площадь у Стены Плача.

Сама церемония была в основном изнурительной, со слишком большим количеством переходов от «на плечо» к «флагу» и от «смирно» к «вольно», но во время самой присяги пять из шести рот ответили на призыв: «Рота такая-то — присягнуть!» — «Я клянусь!», и только рота религиозных ответила ревом: «Я заявляю!».

Нам объяснили, что это вопрос Галахи, и ни у кого не было с этим проблем: когда кто-то приходит сменить тебя на посту, тебе важно, чтобы он пришел вовремя, а не то, есть у него кипа или нет.

---

Меньше половины народа

Эта история, перед которой, я уверен, немало читателей сейчас кивают и с улыбкой вспоминают свой курс молодого бойца, была историей всех нас, или, по крайней мере, была достаточно масштабной, чтобы быть историей большинства.

Как мы дошли до ситуации, когда более половины 18-летних в Израиле не идут в армию? С количественной точки зрения это можно объяснить, так как две группы населения, освобожденные от службы, — это также те, у кого особенно высокий естественный прирост. Но с качественной точки зрения — как могло случиться, что мы с такой легкостью отказались от нашего основополагающего этоса?

«ЦАХАЛу не хватает бойцов» — это лишь нижняя и в чем-то упрощенная строчка безумного ценностного кризиса, который оставил светских и национально-религиозных евреев единственными двумя секторами, которые поют после экзаменов на аттестат зрелости: «Это мое последнее лето с вами...».

Что произойдет, когда процент призывающихся среди 18-летних снизится до 40%? А затем лишь до трети, вплоть до четверти кандидатов на службу в органах безопасности?

Однако фокусировать потерю государственности только на ЦАХАЛе было бы игнорированием большой части проблемы. У меня нет проблем с попыткой переосмыслить сионистский этос, пока речь идет об «обновлениях версии». Так, например, в годы правления «Ликуда», начиная с 1977 года, была сильно подчеркнута роль бойцов ЭЦЕЛЬ и ЛЕХИ в борьбе за создание государства.

Некоторые из ветеранов Пальмаха вырывали те немногие волосы, что еще оставались на их головах, но для большинства народа это не имело значения — «подполья» казались ему единым целым на пути к важной цели под названием Государство Израиль.

Только Биби?

Каждая власть пыталась позиционировать и оформлять празднования Дня независимости так, чтобы они соответствовали ее ценностям, а на полях даже прославляли ее деяния — и как бы это ни раздражало, до определенного предела это воспринималось как легитимное. Однако никогда эта попытка не фокусировалась на культе личности одного человека.

Никогда она не измерялась расстоянием рассадки от «лидера», углами съемки и льстящими фильтрами, через которые нужно снимать «его супругу» — и, о горе, мы никогда не верили, что придет день, когда слова министра образования Государства Израиль на церемонии вручения Премии Израиля будут косвенно призывать к помилованию премьер-министра, который силой затягивает свой судебный процесс отсрочками и различными предлогами из страха перед правосудием.

Не только мои празднования Дня независимости были у меня украдены, но и способность сопереживать любому, кто готов принять почести из рук этого правительства. Да, я знаю, что среди зажигающих факелы на горе Герцля, и уж точно среди лауреатов Премии Израиля, есть достойные люди, некоторые из них посвятили и посвящают свою жизнь общему благу.

И все же человек с совестью, знающий, что он был выбран для чести только для того, чтобы послужить статистом в предвыборном ролике, должен был отказаться: отказаться от великого права зажечь факел на горе, отказаться от великой чести получения Премии Израиля на церемонии, где дело его жизни послужит фиговым листком — дымовой завесой, которая не сможет скрыть намерения организаторов.

Есть те, кто тешит себя иллюзиями, возможно, в надежде на лучшее, что смена власти принесет исцеление всем нам, вернет Государство Израиль к здравомыслию. О, если бы это было так просто.

И выбери благо

Опыт учит, что исправление может деградировать до чистки, что политики-популисты склонны использовать пятитонный молот там, где требуется точная хирургическая работа скальпелем.

«Покажите мне того, кто может его заменить» — это утверждение, которое нередко слышится среди сторонников Нетаниягу, которые немного протрезвели и обосновывают свою дальнейшую поддержку его персоны методом от противного.

Что ж, вот вызов израильскому избирателю, на этот раз в позитивном ключе: ищите того, кто действительно может исправить, кто сумеет осторожно собрать угли, рассыпавшиеся за пределами круга камней, окаймляющих костер племени, кто присоединит к кругу государственности все новые и новые группы населения, которые были потеряны по пути. Не из заискивающего самоуничижения, а наоборот — с уверенностью в себе того, кто раскрывает объятия.

Иначе совершенно неважно, кто победит на выборах, потому что там, где нет королевства, там, где нет государственности, совершенно неважно, как будут называть короля.