Я ненавидел Яира Гарбуза. Пока он не попросил меня: «Давай поговорим»
Я знал, что произойдет: он скажет что-то резкое, я отвечу тем же, и мы разойдемся в обоюдном презрении. Но в его студии я обнаружил мудрого, ироничного и совсем не высокомерного человека, который не боялся обсуждать темы, которые другие предпочитают замалчивать. И есть история, которая заставит замолчать всех, кто обвинял его в расизме и ненависти к еврейству.
У меня есть проблема с людьми, которых я ненавижу. Особенно когда они ведут себя не так, как положено.
Когда-то я ненавидел Яира Гарбуза — именно так, как и положено ненавидеть. Издалека. Не встречаясь. Это правильная форма для порядочной ненависти, достойной своего имени. Ведь личная встреча портит ненависть. Любой, кто знаком с настоящей неприязнью, знает: не встречайся с тем, кто тебе противен. Это все портит. Ты еще можешь полюбить.
Поэтому я писал о Гарбузе как о представителе определенного явления. Не злобно, но так, чтобы заставить его почувствовать себя именно так, как чувствуешь ты, когда кто-то говорит о тебе «неплохо, совсем неплохо» — то есть довольно плохо. Я хотел уколоть, это было легко, возможно, даже слишком. Гораздо проще писать в черных и белых тонах, ведь полутона — это сложно.
А потом, на одном из фестивалей на севере, за мгновение до того, как небеса разверзлись, он пришел послушать мое выступление. Сидел с женой. Слушал сосредоточенно. А когда публика разошлась, подошел поговорить.
Я ждал сцены. Я знал, как это бывает — видел достаточно фильмов: он скажет что-то резкое, я отвечу тем же, и мы разойдемся в обоюдном презрении, два человека, которые не любят друг друга. Но Гарбуз сказал: «Ты писал обо мне. Я читал. Я понимаю и не понимаю — давай сядем и поговорим об этом».
Мы сидели. Мы много говорили. Это было приятно. Это было очень неудобно. Но связь возникла. О, если бы у всех нас была такая «ненависть» братьев.
На боковой улице
После этого я пришел навестить Гарбуза в его студии. Где-то на боковой улице, рядом с самой неприметной дорогой, какую только можно представить. Гарбуз искал связи и возможности поговорить в том числе с теми, кто от него отличается. Это была квартира в старом рабочем квартале, с тусклым светом и туалетом с окном в серый двор. Квартира превратилась в студию, дом для труженика культуры и искусства. Постеры снаружи были протестом и юмором, статьи — высмеивали этого человека. Внутри нынешний Гарбуз был смешнее и красочнее. Он всегда был «здесь и сейчас» — художник в своей комнате, создающий миры и формы, превращающий тайны в линии. Слушающий музыку, играющий с красками.
«Есть только одна причина рисовать, — сказал он людям из Центра Бегина, и мне в их числе, — и это непреодолимая страсть». Гарбуз творил искусство там, где нет лояльности. Полки были покрыты краской, как будто сама она пыталась сбежать с картин, чтобы осветить жизнь созерцателей. Это было озорно, странно, но всегда искренне. «Импрессионистская живопись — самая грустная в мире, она заставляет тебя двигаться вперед и назад, искать и искать, но никогда не находить», — говорил он.
«Речь о горстке» Гарбуза перед выборами 2015 года
В студии он чувствовал себя как дома и выдал несколько высказываний, которые удивят тех, кто помнит его в основном по той самой речи 2015 года. «Что самое худшее породил сионизм за свои дни? Выражение "плавильный котел", — сказал он. — Ашкеназы стерли себя добровольно, но восточные общины они стерли силой».
Гарбуз сидел в студии среди тысяч картин и размышлял: «Моя живопись — это текст и комментарии, точно так же, как лист Гемары». И это говорил человек, которого подозревали в ненависти к религии и еврейству. Он часто пытался рассмешить, даже когда рисовал между линий, и не все понимали этот юмор. «Никто не спрашивает меня, почему это красиво, но "почему мне не понравилось" — спрашивают много!» — он улыбнулся, старый и молодой одновременно, открытый к тому, чтобы слушать и рассказывать, заботясь о том, чтобы ты взял печенье, и улыбаясь. Обо всем, без всяких усилий произвести впечатление.
Гарбуз умер вчера. Кто-то скажет «ушел из мира», другие, возможно, скажут «скончался» — даже это вопрос интерпретации. «Только у евреев рай — это сидеть и учиться», — шутил он, зная, что рай для одного — это преддверие ада для другого. Несмотря на все противоречия, которые должны были быть между нами на бумаге, каждая встреча с ним в реальности ощущалась такой близкой. Он был мудрым, смешным, лишенным высокомерия и всегда открытым к разговору, в том числе о вещах, которые предпочитают заметать под ковер.
Когда я узнал, что его нет, я подумал, что из всего, что он мне сказал, я запомню белый лист, который он ставил на мольберт в тот момент, когда заканчивал очередную картину. «Жизнь, ну, это продолжающийся проект...», — сказал он. А затем добавил: «Пока нет». И рассмеялся.
