Я понимаю ярость, но нельзя превращать её в государственный язык

На исходе Дня памяти, который фактически является входом в День Независимости, мы сидели на том же диване, что и день назад. Тогда он принимал десятки людей, приходивших утешать и вспоминать, а мы чувствовали себя как на повторном просмотре «шивы» (траурной недели).

«Упадок сил» — это мягко сказано. Пожалуй, стоит озвучить то, что нам не всегда приятно говорить: для семей павших День памяти болит не сильнее, чем любой обычный день. Он просто более утомителен и требует от нас логистики, как на свадьбе. В течение нескольких редких минут тишины от детей мы обсуждали церемонию зажжения факелов. Разговор, который мог произойти в бесчисленном множестве других гостиных Израиля: один объясняет, почему церемония стала политизированной и дешевой, другой настаивает, что она была разнообразной и трогательной. И 16-летний племянник, бросающий слово «левак» в адрес политика, которого он, вероятно, знает только через фильтр «иешивы тихонит» (религиозной старшей школы).

Во всем этом шуме я пыталась понять, что именно мне было тяжело в этом году. Моя трудность заключалась не в самих участниках церемонии, а в выборе выставить в центр сцены определенный язык. Каждый из них достоин, но когда определенные слова получают государственную печать — это уже другая история. Несколько дней назад я читала колонку, в которой утверждалось, что выбор раввина Зербиба для зажжения факела — это идеологический посыл об облике ЦАХАЛ, и что критика в его адрес проистекает не из его действий, а из того, что он олицетворяет. И правда? Я согласилась.

Я тоже 7 октября в яростном гневе требовала сравнять Газу с землей. Чего бы это ни стоило (Whatever it takes). И когда нам стало известно, что Даниэль погиб, вполне возможно, что я была готова сама войти и сжечь весь мир, если бы мне только позволили. Это не делает меня экстремисткой. Это делает меня человеком.

Поэтому я понимаю вклад раввина Зербиба на поле боя. Проблема начинается в другом месте: в тот момент, когда его слова перестают быть выражением сиюминутной эмоции и превращаются в идеологию. Когда они получают государственную трибуну и становятся тем, что мы выбираем представлять как голос, репрезентирующий нас. Есть огромная разница между словами, сказанными в пылу атаки для поддержки бойцов, и словами, которые поднимаются как флаг над всем обществом.

С тех пор как я присоединилась к проекту «Ха-Дибур» («Речь»), я снова и снова слышу утверждение, что слова — это всего лишь семантика, а стиль — лишь украшение. Но это ошибка. Семантика побеждает. Слова, которые мы выбираем, не только описывают реальность — они создают её. Они очерчивают границы морали, формируют сознание и транслируют, кто мы такие. В самом глубоком смысле — они и есть наша идентичность.

Когда мы выбираем тех, кто зажигает факелы, мы выбираем не только людей. Мы выбираем слова. Мы выбираем, какой дискурс будет стоять в центре сцены, какое мировоззрение будет представлено как государственное. Этот выбор должен кристаллизовать лучшее в нас — мужчин и женщин, внесших исключительный вклад в общество и государство, чей язык также достоин этого представительства.

В субботу мы читали в синагоге две главы Торы, соединенные в одну: «Ахарей Мот» — «Кдошим». Глава «Ахарей Мот» открывается после ужасной утраты Аарона-первосвященника. Двое его сыновей мертвы. Он — отец, потерявший детей. Он скорбит, но продолжает священную службу.

Сразу за ней следует глава «Кдошим» с ясным повелением: «Святы будьте». Как становятся святыми? Глава подробно описывает мелкие детали жизни: в поле, в торговле, в семье, в Храме. А также, возможно, прежде всего, через отношение к другому — «возлюби ближнего своего, как самого себя».

В еврейской традиции есть глубокий принцип: хранить честь умершего, быть осторожным в высказываниях о нем. Не говорить всего подряд, даже если ему уже нельзя навредить. Потому что слова не меняют его — они меняют нас. Возможно, красиво звучит выражение «Ахарей мот — кдошим» (после смерти — святы), напоминающее, что даже смерть, вызывающая самые сильные и горькие чувства, не оправдывает сквернословия. Если это верно в отношении мертвых — это верно вдвойне в отношении живых.

Дни счета Омера напоминают, насколько это не само собой разумеющееся. Мы соблюдаем в них обычаи траура в память об учениках рабби Акивы, которые не проявляли уважения друг к другу. Не из-за недостатка мужества или знаний погибло поколение мудрецов — а из-за недостатка уважения. Из-за того, как оппоненты говорят и относятся друг к другу. Святость создается не только действиями, но и смыслом, который мы придаем им через слова.

Есть причина, по которой наша армия называется Армией обороны Израиля (ЦАХАЛ), а не армией войны. Есть причина, по которой мы говорим о солдатах, что они «пали», а не были «убиты». Это не просто красивые слова. Это слова выбора. Они устанавливают границу между обороной и местью, между идентичностью и её подрывом. В тот момент, когда мы отказываемся от них во имя ярости, во имя боли, во имя «так говорят на местах», мы не только меняем язык. Мы меняем самих себя.

Моя боль не мала. Моя ярость не умеренна. Но именно поэтому я отказываюсь позволять им диктовать слова, которые станут идеологией. В конечном итоге наш истинный выбор — это не только то, кто будет стоять на сцене, но и какой язык будет стоять там вместе с ним. Бывают моменты, когда мы все хотим «разербибить» мир. Но общество, которым мы станем, будет определяться не словами, вырвавшимися у нас из нутра, а теми, которые мы выбираем поднять на знамя.

Адар Элад Бен Харуш — адвокат, партнер в проекте «Ха-Дибур»