Человек с девизом
Авторы делятся личными фразами и мантрами, которые помогают им справляться с жизненными трудностями и неопределенностью. Эти короткие изречения становятся для них опорой в моменты кризисов, помогая сохранять присутствие духа и веру в лучшее.
Человек с девизом
Эта фраза сопровождает меня уже много лет. Большинство людей понимают её как слова о надежде, говорящие о том, что нынешнее плохое состояние не окончательно и всё ещё может измениться, но я никогда не истолковывал её так. Я вообще не думал, что это фраза о надежде, я считал её фразой о настойчивости: если ты пытаешься что-то сделать и не получается, продолжай, пока не получится. Как будто для меня существует только один желаемый финал, и он хороший. Если ты ещё не там, значит, тебе нужно продолжать, пока не окажешься. Это заставило меня смотреть на вещи иначе. Это заставило меня делать «зум-аут» в любой плохой ситуации и понимать, что каждый такой момент — всего лишь ещё одна точка на пути, и будут ещё спуски, подъёмы и изменения. Но пока ты нацелен на хорошее, ситуация также улучшится (или ты просто научишься справляться с ней лучше).
Йони Блох, хайтек-предприниматель и музыкант
Йонатан — мой друг детства. Мы знакомы с 8 лет. За те 37 лет, что мы провели вместе, мы разделили все возможные состояния, включая те, которые хотели бы забыть, и те, которые, дай бог, будем помнить всегда. Как деревья, которые растут бок о бок и делят корни, мы похожи во многом, но и во многом различны. Например, в нашем базовом взгляде на мир. И Йонатан, и я хотим прожить жизнь до конца, но способы, которыми нам удобно это делать, в корне отличаются. Он, например, будет готов попробовать 99,99% вещей. Я — меньше. Он верит, что сознание творит реальность. Я — меньше. Он пытается жить свою жизнь так, будто он режиссёр собственного фильма. Я — меньше. Бывали случаи, когда я посмеивался над этим его самовнушением, бывали случаи, когда он оставлял меня в недоумении, но втайне он всегда меня очень впечатлял. Потому что в нём что-то есть. Что-то придающее силы. Не желая в этом признаваться, я пытался немного заразиться этим от него.
Это началось после армии, когда мы оба шли по «Тропе Израиля» во всю её длину, от Дана до Эйлата. С тяжёлым рюкзаком за спиной каждый подъём превращался в испытание, особенно в начале пути, прежде чем у тела появилась возможность привыкнуть. Йонатан толкал себя вверх на подъёмах, как легконогое горное дерево. Я тащился сзади с проклятиями. Когда особенно длинный подъём создавал ощущение, что он никогда не закончится, Йонатан нашёл способ подбодрить меня: он напомнил мне рекламу, которую тогда крутили по телевизору, мороженого «Пируло». Это было длинное разноцветное мороженое. Его слоганом было «Пируло не кончается». И это то, что сказал Йонатан — только «Пируло» не кончается. И с того момента, как он вложил мне эту фразу в мозг, она сопровождала меня на каждом подъёме, при каждом восхождении, при каждом препятствии. Только «Пируло» не кончается. Тот идиотский слоган застрял во мне на всю жизнь. Трудный период с ребёнком? Только «Пируло» не кончается. Период испытания для отношений? Только «Пируло» не кончается. Бесконечная война с новыми и новыми раундами? Только «Пируло» не кончается.
«Тропу Израиля» мы одолели за 42 дня и ночи. Это был один из основополагающих опытов моей жизни, давший мне ощущение абсолютной свободы, хаотичной, наэлектризованной, вкус которой я с тех пор пробовал слишком редко. В конце пути я словно сбросил с себя юношескую кожу и повзрослел. Но та идиотская фраза, слоган из рекламы, придуманный каким-то младшим копирайтером в случайном рекламном агентстве бессонной ночью, застряла со мной на всю жизнь.
За многие годы, прошедшие с тех подъёмов на «Тропе Израиля», здесь многое изменилось. Страна изменилась, израильское общество. В моих волосах появилась седина, и в волосах Йонатана тоже. Морщины начали проступать на наших лицах. Мы отдалялись, снова сближались. Мы путешествовали по четырём сторонам света. Наши дети сегодня ближе к тем двум молодым путешественникам, которыми мы были тогда, чем мы близки к ним. Скоро они выйдут на свои тропы. Мороженого «Пируло» уже давно нет с нами. Оно закончилось, и ещё как закончилось, будучи хитом примерно одного лета. И всё же, на каждом подъёме, при каждой трудности, на каждой выбоине, которую подбрасывает мне эта головокружительная жизнь, я слышу тот же глупый слоган, звучащий в моей голове, толкающий меня вперёд, помогающий мне мобилизовать силы из скрытых резервов, о которых я и не знал, что они у меня есть — только «Пируло» не кончается.
Шауль Амстердамски, журналист
Канун Песаха — это дата моего 88-летия по еврейскому календарю. Я пыталась вспомнить, есть ли какая-то ключевая, основополагающая фраза, которая повлияла на меня, и вспомнила то, что однажды сказал психолог доктор Давид Руди в моей радиопрограмме: «Любой конец — это начало». Теперь я задаюсь вопросом, не переживаю ли я начало конца... Я так разочарована нашим положением в стране, которая возникла через десять лет после моего рождения, нашим направлением в сторону безумной жизни. Мне трудно принять «молчание ягнят» целого народа. И вот мы подходим к грустному пасхальному седеру, которому не предшествовало уничтожение квасного (биур хамец). Но, возможно, нам удастся, несмотря ни на что, после «Хад Гадья» и «Эхад Ми Йодеа», спеть также Наоми Шемер — «Верни меня, и я вернусь в добрую землю».
Ривка Михаэли, ведущая, актриса и певица
Когда я был маленьким, каждый раз, когда возникало раздражающее задание или то, что на профессиональном языке называется «кадар» (помыть машину, забрать что-то откуда-то, пойти оформить загранпаспорт и т. д.), мои родители вытаскивали коронную фразу: «Давайте сделаем из этого развлечение». Когда нужно было помыть машину, мы садились в автомобиль, ставили постоянный диск «Abbey Road», обедали в «Мифгаш Гешер ха-Яркон» и завершали всё рожком мороженого, во имя принципа «давайте сделаем из этого развлечение». С тех дней эта фраза сопровождает меня, в том числе в моих отношениях с самим собой. «Давай сделаем из этого развлечение», — говорю я себе, когда не всё идёт гладко. В эти хаотичные дни фраза «давайте сделаем из этого развлечение» звучит сюрреалистично, ведь как это возможно...? Но в последние годы я понял, что даже если иногда действительно невозможно сделать из этого развлечение, всегда можно это сказать. Даже это на что-то влияет.
Адам Габай, актёр и кинематографист
«В каждой вещи есть трещина, именно так проникает свет»
Ли-Ор Ацмон Фруин, иллюстратор
Иногда во время письма, когда есть много чего рассказать и я чувствую острую необходимость задокументировать, я вхожу в поток неконтролируемого письма, который не прекращается, пока источник не иссякнет. Несколько лет назад, когда я работал над рассказом, я был в таком потоке письма, а когда закончил, выключил компьютер и лег спать. «Сделаем и услышим» (Наасе ве-нишма). На следующее утро я сел читать, и внутри рассказа вдруг появился следующий отрывок: «Это послание, которое я передаю вам сейчас, не касается чувств зла против добра. Оно касается преемственности. Отсюда я расскажу вам, что мы продолжаем существовать, устраиваемся внутри жизни, добавляемся и становимся частью. По сути, смерть одного — это рождение когнитивного развития другого. Это настолько просто. Я надеюсь, что вы найдете в этом письме интерес и надежду. Надежда реальна. Нет нужды заниматься вопросом преемственности, а всегда, только и однозначно, стремиться к настоящему». Этот отрывок не был связан ни с чем в том рассказе, он просто появился как неожиданный гость, о написании которого я совершенно не помнил. С тех пор он отзывается во мне. «Стремление к настоящему» стало дисциплиной, в которой я стремлюсь присутствовать в любой ситуации, в которую попадаю. Способ, который я нашел, чтобы «тренироваться» в этом ежедневно — это импровизация, перед публикой на выступлениях, на съемках или в одиночестве в студии. Неважно, в какой конфигурации — главное прыгнуть в бездну и надеяться на крылья. Импровизация по своей сути требует полного присутствия и заставляет «стремиться» к настоящему изо всех сил, без оговорок. Будь то импровизация перед микрофоном, обед для моих дочерей или случайный разговор, я всегда стремлюсь полностью присутствовать в ускользающем мгновении. Очевидно, это не всегда случается, но так как я стараюсь пробовать постоянно, это случается всё чаще и чаще, распространяясь от главного к второстепенному, пока второстепенного почти не остается. Кажется, что вечность скрывается не в победе, а в сокровенных моментах, когда стремление к настоящему удается.
Гилад Кахана, музыкант, писатель и мультидисциплинарный художник
Кажется, мир вокруг меня полон убежденных людей. Политики обещают мне, что мы «в шаге от абсолютной победы» — как будто жизнь это футбольный матч и через мгновение прозвучит финальный свисток. Ученые комментаторы, которые с полной уверенностью указывают на закономерности внутри хаоса, консультанты, взломавшие идеальный рецепт очищения тела и души, коллеги, делящиеся уроками типа «пять вещей, которые я узнал об управлении командами из случайного разговора с охранником на парковке», прогнозисты, предсказывающие, какова будет рыночная стоимость или рекомендуемая цена акции определенной компании через десятилетие, и, конечно, люди, предвидящие разрушение и гибель, которые несут нам войны, и умеющие объяснить, что на самом деле мы живем в период чуда. Все предлагают мне «клоужер» — закрытие круга, катарсис, уверенность, в основе которой лежит предположение, что за вещами стоит направляющая рука и провидение. Я же, напротив, чувствую, что чем больше проходит лет, тем меньше я знаю. Что вместо того чтобы искать объяснения, я склонен оставлять концы распущенными. Сегодня, когда я уже перешагнул 50-летний рубеж, эта мантра — не просто философия, это инструмент выживания. Я смотрю на своих детей, которые уже не дети и начинают свой самостоятельный путь в жизни. Я вижу, как они чертят маршруты, строят тщательные рабочие планы и пытаются разгадать, каков правильный «ответ», который приведет их к желанному счастью. Какую профессию стоит изучать, что правильно есть, во что стоит инвестировать — я смотрю на них и вижу себя прежнего, того, кто думал, что если только он примет достаточно точные решения, он построит себе автостраду без ям, которая приведет его к цели. Распущенные концы — это не значит опустить руки или жить в отчаянии. Напротив. Это смелый выбор перестать тратить энергию на отчаянную попытку «навести порядок» там, где порядок — это иллюзия. Оглядываясь назад, часть решений были отличными, часть чуть меньше, но мой главный вывод заключается в том, что мы живем в ужасающе текучей реальности. Нарративы, которые мы рассказываем себе — о карьере, об отношениях, о нашей стране — это всего лишь временные страховочные перила, за которые мы цепляемся, чтобы не упасть в бездну неопределенности. Но концы всегда распускаются. Всегда есть медленная утечка гноя из старой раны, всегда есть сирена, прерывающая рутину, всегда есть новая технология, выбивающая почву из-под привычек, которые мы приобрели и считали стабильной и прочной основой. Всегда есть новый вопрос, возникающий именно тогда, когда мы думали, что у нас есть ответ. Принять распущенные концы не значит опустить руки или жить в отчаянии. Напротив. Это смелый выбор перестать тратить энергию на отчаянную попытку «навести порядок» там, где порядок — это иллюзия. Это значит научиться жить с вопросительными знаками — не как с трагедией, а как с пространством для дыхания. Когда мы перестаем искать абсолютную победу или окончательное исправление нашей личности, мы освобождаемся для чего-то гораздо более важного: для присутствия внутри момента, во всех его осколках и красоте, той, что заложена в движении концов, развевающихся на ветру.
Шауль Ольмерт, хайтек-предприниматель и писатель
Я не помню, когда впервые столкнулась с этой фразой. Она вращалась в моей семье и как будто была там всегда. Начну с того, что у меня довольно интересное сочетание в характере — насколько я труслива, настолько у меня иногда бывает необъяснимая смелость. Этот характер часто приводил меня к тому, что я выходила из зоны комфорта и пробовалась на такие вещи, как соло в хоре, роль в финальном шоу и т. д. Как и ожидалось в таких ситуациях, у меня развивалось очень-очень большое ожидание. Здесь подстерегает другое известное выражение: «Каково ожидание, таково и разочарование». И тогда приходит семейная фраза и предлагает идеальное решение — не ожидать. Ведь это идеальная подготовка почвы, которая смягчит любой удар и поможет такой хрупкой девочке, как я, справиться с неудачей. Возможно, это одна из причин, по которой в детстве я говорила: «Я хочу быть певицей, но не знаменитой», и почему на протяжении всех моих взрослых лет я повторяла как мантру, что хочу быть певицей «сейчас». Это то, что я люблю делать «сейчас», а кто знает, что будет в будущем? Эта фраза скрывалась во мне все эти годы и абсурдным образом всплыла на поверхность именно тогда, когда пришел успех. Как вместить успех, если ты всегда готовилась к тому, что этого не произойдет? Я обнаружила, что решение очень простое: если настоящее сейчас — это не разочарование, всегда можно подготовиться к разочарованию, которое придет после настоящего. Ведь если одна песня удалась, кто скажет, что и следующая песня тоже? Следующий альбом? Следующие выступления? При таком огромном успехе, когда в одночасье каждый коронует тебя как минимум Нефертити, некоторые скажут, что эта фраза удержала меня ногами на земле, однако другие скажут, что эта фраза помешала мне наслаждаться плодами успеха тяжелой работы, которую я делала всю жизнь. Даже сегодня я все еще борюсь с этой фразой. С одной стороны, ожидание — это как страсть. Чего стоит жизнь без страсти? А с другой стороны, в профессии, большая часть которой — азартная игра и огромная часть которой неподконтрольна, возлагать большие надежды на что-то одно часто может привести к краху. Есть много места для разочарования. Я полагаю, что какую бы позицию я ни выбрала, ожидала ли я лучшего или ожидала худшего, главное, чтобы я продолжала следующий проект.
Нуну (Наоми Ахарони Галь), певица и автор песен
В середине шедеврального фильма «Серьёзный человек» братьев Коэн, который является своего рода современной адаптацией книги Иова, герой Ларри Гопник — еврейско-американский «неббих», преподающий физику в университете — вынужден столкнуться с неожиданной бедой в череде удручающих катастроф, которые его постигают. Студент корейского происхождения оставляет ему конверт с деньгами, чтобы тот поставил ему проходной балл. Отец студента подходит к Ларри и говорит ему, что речь идет о столкновении культур. Ларри объясняет, что речь шла бы о столкновении культур, если бы в Корее было принято давать взятки за оценки, и отец подтверждает: «Да». Ларри в замешательстве: «Так вы говорите, что это принято?». Это злит отца, который утверждает, что речь идет о клевете, основании для иска. Ларри пытается оставить это позади и готов притвориться, что денег никогда не было, так что не будет никакой клеветы. Отец соглашается, но требует также проходной балл. Ларри: «Проходной балл… или вы подадите на меня в суд?». Отец: «За то, что ты взял деньги». Ларри: «Значит, он всё-таки оставил деньги». Отец: «Это клевета!». На этом этапе Ларри теряет самообладание, не находит логики в словах, но отец отвечает просто, четырьмя словами, которые являются ключом к фильму и, возможно, ко всей жизни: «Пожалуйста, прими тайну».
Мы все постоянно ищем логику, гадаем о причинах, спрашиваем, почему нас постигают все беды. Каждый раз, когда реальность бьет меня по лицу и проблемы накапливаются, возникает вопрос «но почему?», и я напоминаю себе: «Пожалуйста, прими тайну». Как Иов, как Ларри Гопник, мы все постоянно ищем логику, гадаем о причинах, спрашиваем, почему нас постигают все беды. В какой-то момент фильма Гопник срывается и кричит: «Но я ничего не сделал!». И правда, что мы сделали, что заслужили эту войну? Что мы сделали, что заслужили последние тяжелые годы? Что мы сделали, что заслужили жить в теле, которое болит, рассыпается и увядает? Что мы сделали, что жизнь полна страданий с момента рождения? Ничего! Но если мы не спрашиваем себя, какова причина хороших вещей, которые с нами случаются, почему мы думаем, что можем понять причину плохих вещей? Каждый раз, когда реальность бьет меня по лицу и вызовы накладываются один на другой, пока самый назойливый вопрос не начинает светиться в темноте сознания — «но почему?» — я вспоминаю сурового отца, объясняющего несчастному профессору: «Пожалуйста, прими тайну».
Надав Нейман, писатель, поэт и публицист
«Когда-нибудь это будет смешно»
Йонатан Поппер, иллюстратор
Вот что я говорю себе, когда мне нужно сказать себе что-то, что заставит меня замолчать, заглушит угрожающие внутренние голоса немедленно: это важно, но не настолько важно. То есть, нет сомнений, что это очень важно — даже судьбоносно! — закончит ли ребенок школу с аттестатом или нет, и уволят ли меня с работы сейчас или потом, или продолжится ли война, или вернется, или исчезнет, или если Биби, или если деньги, или если любовь, или если мама, или если вес покажет то или иное. Важно, прямо-таки критично, но не настолько важно. Не так, как визит к дерматологу, во время которого он смотрит с обеспокоенным видом на слишком коричневое пятно и хмыкает что-то вроде: я предпочитаю отправить это на биопсию. Просто чтобы не волноваться, да? Это именно тот момент — и все моменты после него, пока эта проклятая штука не вернется с биопсии — когда ничто не важно так, как эта вещь: сама жизнь. Личное здоровье, над которым занесен настоящий или воображаемый меч. Результаты анализов. Вердикт врача. Диагноз. Прогноз. В двух словах: сама жизнь. Её продолжение. Или её прерывание. Ничто не важно так, как одноразовая жизнь, которую вы получили на входе, и все беды в вашей жизни делятся только на два типа: те, что угрожают ей, и те, что нет. Что настолько важно? Жизни израильтян, которые были похищены. Жизни наших близких. Наша собственная жизнь. Сам факт существования. Дыхание. Шанс. Ничто — ни работа, ни отношения, ни родительство, ни нация, ни страна, ни война, оправданнее которой нет (а её никогда не бывает оправданнее) — не важнее твоей одноразовой жизни и жизни твоих близких. Ничто. Всё остальное важно, но не настолько важно. Потому что есть только одна потеря, из которой нет возврата.
Раанан Шакед, журналист
В нашей семье гнев — это отделение скорой помощи для чувств. Когда кто-то или что-то удивляет нас, мы первым делом злимся, потому что предполагается, что перед нами катастрофа, с которой нужно разобраться, помеха, которую нужно устранить, или, по крайней мере, бремя, которого мы не заслуживаем, потому что хватит, мы достаточно настрадались (не спрашивайте). Проблема в том, что трудно спуститься с вершины ярости. Всё-таки мы устроили драму. Нельзя теперь вдруг отступить и сказать «я преувеличил». Есть также некая человеческая склонность верить, что наша инстинктивная реакция всегда верна. Я злюсь, значит, у меня есть причина. И, конечно, когда ты злишься на кого-то, он склонен злиться на тебя в ответ, и поди теперь выберись из этого. Чтобы не находиться в вечной войне с самим собой и миром, ты должен сомневаться в себе. Исходить из предположения, что твои предчувствия — это не пророчество, а тревога. А тревога — это всего лишь дорожный знак, который кричит на тебя «стоп!». И чтобы продвинуться, ты должен мудро её нейтрализовать. «Что тебе болит, Дуду?», — спрашиваю я себя снова и снова. Не пренебрежительно, а в самом буквальном смысле. «Прежде чем ты откроешь рот, Дуду. Прежде чем ты напечатаешь сообщение или примешь решение, остановись на мгновение и подумай — где именно тебе болит? Эта вещь, которая свалилась на твой порог — её трудно выполнить? У тебя плотный график? Несправедливо, что именно от тебя это просят? Ты боишься чьей-то реакции?». Потому что гнев ослепляет. Как боль, он захватывает всё. И поэтому его нужно разложить на составляющие. Сфокусироваться и двигаться дальше. И часто выясняется, что ответом на все вопросы «что тебе болит?» является, по сути, ничего. Нет конкретного фактора, который действительно оправдывал бы гнев, так что можно разжать сжатый кулак и отступить к более логичным чувствам. Это всего лишь та старая обусловленность. Фантомная боль.
Дуду Мацуяним, журналист
Если бы можно было делать деньги на разрыве между планами и их реализацией, я была бы одной из богатейших людей мира. Всегда, когда я думаю об этом, всплывает тот термин из уроков физики — «падение потенциала». Я как легендарная, волшебная страна падений потенциала, изливающихся и бьющих без конца. Это никогда не мешает мне, конечно, планировать, стремиться, мечтать. Даже если я знаю, что смогу реализовать, возможно, 1%. Это неважно. Факт, почти каждую ночь я ложусь спать с мыслью, что «завтра я встану рано, вот увидишь, всё будет хорошо». Иногда я даже ставлю будильник, четко зная, что выключу его и останусь в постели. Это тоже неважно. Думать, что завтра я встану рано и всё будет хорошо, ставить будильник — это и есть сама вещь. Один момент надежды, веры, радости жизни и действия. Даже если он полностью пропитан трезвым взглядом, глубоким осознанием себя и реальности, что я не встану рано и ничего не будет хорошо. Когда Арик Айнштейн написал и спел эту строчку, он знал, он понимал, он сумел сшить это гениальное сочетание, эту чудесную эссенцию человеческой психологии — надеяться на лучшее и знать, что, скорее всего, его не будет. Верить в себя и свои способности и знать свои ограничения. Всегда стремиться к немного другой жизни и мириться с той, что есть. Это фраза, которая на самом деле не девиз, скорее анти-девиз. Но в конце долгого дня это маленький свет открытого на мгновение горизонта, с сострадательным и принимающим самообъятием. Ну, может быть, не совсем, но это тоже падение потенциала с 1% шансом на реализацию.
Адва Кизельштейн, журналистка
В юности у меня было хобби, если не сказать одержимость: я записывала слова любимых песен в школьные тетради. Это был, большую часть времени, механизм справления с жизнью, в которой у меня не было контроля ни над чем, жизнью, в которой дом вместо того, чтобы быть убежищем от невзгод подросткового возраста, сам был фактором невзгод, источником страхов и унижений, максимально далеким от безопасности. Одной из фраз, заполнявших тетради, была «You gotta work out your own salvation» из «Slow Emotion Replay» группы The The. Густой голос вокалиста Мэтта Джонсона лился прямо на бумагу, снова и снова, и в моей голове спасение было просто выживанием. Я поняла, что должна высечь его для себя сама, самостоятельно. Со временем это стало моей идентичностью — выживающая, справляющаяся. Многие годы я жила с метафорическим чемоданом у двери. Не доверяя ничему и никому. Сколько силы в этом, в том, чтобы быть той, чье спасение в её руках. Только она отвечает за свою судьбу. Смотрите, магия! Девушка, в которую сколько бы дерьма ни бросали, остается стоять. Девушка без возможности откинуться назад и наслаждаться жизнью, без коробочек с едой от родителей, без сети поддержки. Посмотрите на неё, сколько ужасных вещей могло с ней случиться и не случилось. Я приняла почти либертарианскую точку зрения, чтобы объяснить себе, какая я. Что изменилось? Я нашла любовь, родила детей, научилась доверять. Это напрашивающийся автоматический ответ, не так ли? Но это неверно. То есть всё это произошло, но это не то, что изменило меня. Изменилось то, что я просто повзрослела. Больше нет магии в позиции выживающей. В 44 года, наконец, я понимаю, что выживать — это важно, но недостаточно — и невозможно без хороших людей вокруг тебя. Это моё спасение.
Рони Дори, журналистка
«Всё проходит»
Надав Мачете, иллюстратор
Ещё в юности я понял, что фразы из фильмов или песен могут стать словами вдохновения и руководства, девизом жизни, текстовыми чашами, которые не только формулируют для меня то, что я чувствую, но и очерчивают мировоззрение или цель, к которой нужно стремиться. Мне потребовалось чуть больше времени, чтобы понять, что иногда попытка превратить фразы в дорожные карты приводит к запутанному или полному противоречий результату. В 1982 году, например, фраза «Все эти мгновения затеряются во времени, как слезы в дожде» из «Бегущего по лезвию» впечатлила меня своей глубиной и поэтичностью — если бы я был из тех, кто делает татуировки с фразами на коже, я бы наверняка поспешил увековечить её, чтобы она не потерялась, как слеза в дожде. Но потом пришло «I'll be right here» из финальной сцены «Инопланетянина», где И.Т. обещает Эллиоту, что всегда будет с ним, если не в реальности, то хотя бы в мыслях и воспоминаниях. Это тоже фраза, чтобы жить в её свете. Но подождите, одна цитата касается временности, мгновенного и преходящего мира, а другая обещает вечность, по крайней мере вечность памяти, чувства и тоски. Кому из них верить? Я думал, что это противоречие разрешилось, когда я встретил фразу, которая касается и преходящего, и вечного, формулируя при этом практический призыв к направлению жизни. Сначала я узнал её как «Так верь, что если ты испортил, ты можешь и исправить, да, да» из песни «Не бойся» Эхуда Баная — моего первого адмора, певца, чей истинный аккорд вернул меня к вере. Потом я дошел до источника: «Если ты веришь, что могут испортить, верь, что могут исправить», — написал раби Нахман из Браслава в «Ликутей Мохаран Танина», глава 112. Но чем больше я погружался в эту фразу, тем больше понимал, что это логическая загадка. Она звучит как хороший и логичный совет, почти родительское наставление. Намусорил? Убери за собой. Устроил беспорядок? Наведи порядок. Оскорбил? Извинись. Это же очевидно. И какая вообще связь с «верить»? Если испортил, исправь. Это максимально конкретно, какое отношение это имеет к вере? Это фраза, которая дает много силы и надежды. Если я верю, что существует такая вещь, как порча, я верю, что может быть исправление. И если может быть исправление, я должен быть его частью. Это дает много смысла. Со временем, чем больше я размышлял над этим, всё соединилось. Преходящее и вечное, противоречия и путаница, действие и дух. Я обнаружил, что эта фраза делает мне детокс от цинизма. Потому что она направляет меня к вере в то, что есть что-то, что происходит вне поля моего зрения, но влияет на меня, и к вере в то, что я могу своими действиями влиять и на то, что кажется вне моего контроля. Это не персональное указание, а универсальное. Если кто-то, где-то, далеко от тебя во времени и пространстве, испортил — ты можешь быть частью исправления. Не говори «это не моё» или «это не по моей вине». Возьми ответственность за весь мир. Это звучит почти метафизически, исправление порчи, о которой я и не знал, что она случилась, но я верю в свою способность изменять реальность, улучшать её. Порча не обязательно из-за меня и по моей вине, но исправление — на мне. Это фраза, которая дает много силы и надежды. Если я верю, что существует такая вещь, как порча, я верю, что может быть исправление. И если может быть исправление, я должен быть его частью. Это дает много смысла. Даже если всё туманно, даже если исправление — это загадка, которую я не всегда знаю, как разгадать, я могу верить, что у меня получится. И отсюда уже короток путь к «нет в мире никакого отчаяния вовсе».
Яир Рове, кинокритик
Я надоедаю самому себе довольно быстро. На каждой своей выставке я обязан обновляться, и даже если она была успешной, я не вернусь к тому, чтобы делать что-то подобное — это как рассказывать шутку дважды. Путь для меня важнее результата, и если я точно знаю, куда приду, нет смысла идти по нему снова. По этой причине, как только процесс завершен и я достиг желаемого результата, я вырываю себя почти силой из вспаханной и знакомой почвы и кочую на целину, которую нужно обрабатывать заново, другим способом. Этот метод предохраняет меня от впадения в манерность и самоцитирование — нет ничего более высокомерного, чем самоцитирование — а также сталкивает меня с материалами и источниками вдохновения, которых я не знал, и заставляет мозг принимать новые точки зрения. У этого есть цена. У меня нет покоя на лаврах, и у меня нет узнаваемого и идентифицируемого «языка». Много раз я также обнаруживал, что новая дверь, которую я открыл, никуда не ведет, и я нахожусь в творческом тупике. Но эй, всегда есть следующая дверь. Это цена, которую я плачу с радостью, чтобы достичь наслаждения в открытиях и сюрпризах. Без них какой смысл?
Рои Корен, художник
Авот Йешурун не говорит что-то общее о человеке, а только о себе. В 1970 году Али Мохар брал у него интервью для «Двар ха-Шавуа» и спросил, почему он решил сменить имя Ихиэль Перлмутер именно на Авот Йешурун. Этот вопрос привел к длинному и болезненному монологу, который становился всё более болезненным от фразы к фразе: «Ты спросил, как человек становится Авот Йешуруном? Ответ таков: из поломок. Я сломал свою мать и своего отца, я сломал им дом (...) их праздники, их субботы. Я сломал им их ценность в их собственных глазах. Я сломал им возможность говорить. Я сломал им их язык (...) И когда на них опустился час безысходности — я оставил их внутри безысходности». Я не ломал так, как Авот Йешурун, не бунтовал, не уходил, не изобретал себя как другого человека в другом месте на другом языке под другим именем. Но я возвращаюсь снова и снова к «Как создается человек? Из поломок», потому что я помню, что даже тот, кто не проходил через глубокий экзистенциальный разлом в своей жизни и идентичности, определяет себя через поломки и через хрупкость. Когда я возвращаюсь к этой фразе, я напоминаю себе, что я тоже построен из осколков, из маленьких кусочков отчаянной попытки брыкаться против реальности. Я утешаюсь мыслью, что из тяжелых переживаний что-то рождается. Я говорю себе, что люди созидают себя из боли. Жизнь — это коллекция шрамов, которые формируют нас как нечто прекрасное, творят нас как нечто имеющее смысл. Да, это немного китчевая версия, вырванная из контекста оригинальной фразы, но таковы мантры — простые инструменты, которые нам нужны, чтобы выжить. Так что я сделал немного китча из Авот Йешуруна, но теперь существование стало легче.
Дор Саар-Ман, редактор и исследователь истории и культуры
Молодой человек убегает из дома. Это сложная семья — его родители стары, отец слеп, а брат-близнец ненавидит его вплоть до опасения насилия. Лишенный всего, находясь в своем бегстве, наступает ночь, и он один. Он строит себе укрытие из камней от хищных зверей и засыпает. Во сне его посещает сон, в котором ангелы Божьи восходят и нисходят, и сам Господь обещает хранить его на трудном пути, который ему предстоит. В бледном утреннем свете он просыпается дрожа и говорит: «Истинно Господь присутствует в месте сем; а я не знал!». Этот человек — наш праотец Иаков, а сон — знаменитая лестница Иакова, появляющаяся в Бытии 28. Эта фраза, которую Иаков сказал самому себе в один из редких моментов своей жизни, идет со мной: в самые темные моменты жизни, когда мы дрожим от страха и холода во тьме, в самом далеком от дома месте, мы не одни. Где находится Бог? Оказывается, он находится не обязательно в тех местах, где принято его искать, а он присутствует в том месте, где находимся мы. Это не физическое место, а то, в котором мы находимся в этот момент: внутри усталости, отчаяния, печали, смущения. Место, где мы правы и ошибаемся. Внутри этого момента. Когда Иаков говорит «Господь в месте сем», он имеет в виду не только то, что реальное место, где он ночевал в ту ночь, свято, но и то, что даже в самом трудном месте, в дни ужаса, он не один, что даже в самых черных ситуациях есть осколки откровения. В эти дни я в основном не знаю, но я черпаю силу в тех, кто действовал исходя из незнания. В моей бабушке Юлии, которая в Войну Судного дня в одночасье превратилась из домохозяйки в водителя скорой помощи и грузовика, и в бабушке Лее, которая в период ожидания Шестидневной войны пробила пятифунтовым молотом дыру в заборе вокруг своего дома, чтобы у неё и её пятерых маленьких детей был быстрый доступ к соседскому убежищу. Они не знали, что они героини: из незнания, внутри тревоги, они действовали, и сегодня я смотрю на них как на источник вдохновения. Так и мы в эти трудные дни — действуем, не зная, как праотец Иаков и наши отцы, и матери, и бабушки, династии мужчин и женщин, которые не знали, но дают стержень силы нам — и тем, кто придет после нас.
Баколь Серлуи, поэтесса и литературный критик
На одном из пасхальных седеров, когда я был ребенком, я произнес вопрос «Ма ништана?» (Что изменилось?) как «Кама хаштана?» — от слова «моча» (хаштана). С тех пор семья смеется над этим. Прошу прощения у всех, кому я порчу праздник связью мочи с ним, но там, в детской ошибке, началось мое занятие изменениями, терзание, превратившееся с годами в преследующий личностно-художественный вопрос. Это можно почти написать как сценарий: герой, рожденный из смущения. Ребенок, который мочится в штаны от страха, когда читает перед своей суровой семьей, не выбирает этого. Его тело — это система, которая не справляется с удержанием. Накопленный страх превращается в силу, порождающую непропорциональную реактивность. Что-то переливается через край. Но есть и другая «хаштана» (мочеиспускание): «я мочусь на тебя», «моча ударила ему в голову». Здесь речь идет о демонстрации контроля. И это не просто образ, это механизм, который запускают на нас дискурс, политика и алгоритмы. Они не только рассказывают нам, что происходит, они помещают нас внутрь истории. Кто прав, кто виноват, кто унижен. И почти незаметно это превратилось в национальную одержимость новостями: не только знать, что произошло, но и чувствовать, где мы стоим внутри этой иерархии власти. Кто на кого мочится. Это национальная «хаштана».
В израильско-еврейском пространстве механизм страха и боли является одним из центральных механизмов местной души. Страх и боль — это не изолированные моменты, это историческая последовательность. И когда страх и боль становятся фундаментом, они не только сжимают, они также создают мощнейший клей: принадлежность. Они — колышки нашей истории. Неважно, что мы говорим о себе, сам факт нахождения внутри этого телесного опыта уже связывает нас. Кто действительно может понять нас вне нашего травмированного сообщества? Но здесь же начинается ловушка. Потому что механизм, который соединяет через страх и боль, — это также механизм, который активирует. Он порождает реактивность, затрудняет критическое мышление, творчество, которое не является лишь продолжением того же паттерна. И тогда мы возвращаемся к вопросу седера: что изменилось? Не в избитом смысле «что нового?», а как вопрос о самом механизме. Потому что многое изменилось вокруг нас, и мы уже не те, кем были, но вопрос в том: действительно ли мы свободны от механизма страха и боли? Есть ли у нас реальная свобода от их власти над нами? Творим ли мы благотворную реальность или снова и снова фиксируем реальность, которую они порождают? Если нам удастся распознать место, где страх и боль организуют действие и чувство принадлежности, откроется небольшой зазор. И в этом зазоре возникает еще один вопрос (сейчас время вопросов, не так ли?): как отбросить страх и боль, осознавая их продолжающееся влияние? Ведь страх и боль — это жизненно важные механизмы выживания. Так как же всё-таки найти внутреннее движение, которое позволит вообразить будущее, не основанное на них и не погрязшее в них? Простого ответа нет и не будет. Но, возможно, сам вопрос — это маленькая трещина, которая может что-то изменить. Возможно, это выяснение — начало изменения в том, как мы движемся помимо своей воли к неопределенности будущего.
Ицик Джули, мультидисциплинарный творец и художественный руководитель
