«Я рад, что получил это безумие. Без него у меня не было бы видений, а без них не было бы моих картин»
Живя между бурными видениями и хрупкой реальностью, Ноам Омер выстроил для себя жесткую рутину, в которой искусство является и убежищем, и инструментом выживания. В интервью по случаю выставки в Доме художников в Тель-Авиве он рассказывает о срыве и госпитализации в подростковом возрасте, о долгом пути к реабилитации и постоянной поддержке родителей, а также о жизни рядом с видениями, которые не отпускают: «Видение — это метафора моего состояния, я могу вступать с ним в контакт или бороться с ним».
В то время как большинство израильтян отдыхают от передышки в войне, наступившей в последние две недели, есть по крайней мере один человек, который сидит у себя дома и скучает по МАМАДу (защищенной комнате) — Ноам Омер, художник и визионер. Когда снаружи свистели баллистические ракеты, он сидел в своем МАМАДе, окруженный сотнями созданных им работ, значительная часть которых была написана во время войны, и чувствовал эйфорию. «Все самые лучшие идеи, которые ко мне приходили, рождались в МАМАДе», — ликует он. «Мне это действительно пошло на пользу. МАМАД — это отлично. Я рекомендую МАМАД всему народу Израиля».
Возможно, если бы вы оказались на месте Ноама, вы бы испытали нечто подобное, войдя в куб из железобетона. Как человек, страдающий психическим расстройством, включающим нереальные, но невероятно осязаемые видения, определяющий себя как «человек без кожи» и десятилетиями справляющийся с последствиями нервного срыва, случившегося в подростковом возрасте, и знающий, что искусство сделало его функционирующим человеком — возможно, и вы были бы счастливы в каждый момент, когда находились бы в защищенном хранилище своей души, перелистывая произведения, ставшие вехами вашей успешной психологической реабилитации. Когда эта реабилитация сопровождается профессиональным признанием на выставках в Израиле и мире (включая новую выставку «Волшебный лес» в Доме художников в Тель-Авиве, которая продлится до 16 мая; куратор: Вера Пильпуль), можно понять, почему Омер верит, что искусство спасло ему жизнь, и это не метафора.
Когда Ноам описывает, как проявляется его психологическая сложность, это звучит меньше как борьба с болезнью и больше как влажная фантазия сценаристов «Игры престолов». «Скажем так, я вижу в голове очень странные вещи», — отвечает он. «Я могу идти по полю и видеть гигантских исполинов, распростертых на земле, из ног которых растут листья, и они могут цепляться за почву и собирать сухие ветки с земли. Я могу видеть сотни раввинов, молящихся на морских волнах, я могу видеть гигантских русалок. Если бы вы вошли в мою голову, вы бы тоже это увидели».
А в чем разница между этим и обычным воображением?
«Это на грани галлюцинации, это выглядит очень реально. Как человек может купить хлеб и молоко, если он видит над продавцом летающих драконов?».
Вы всегда умели отличать видения от реальности?
«Да. Хотя иногда это может быть очень массивно, приступы по полтора часа. Но я очень рад, что получил это безумие. Без безумия не было бы видений, а без видений не было бы картин. Я держусь за безумие просто для того, чтобы у меня были выставки».
«Это его экзистенциальная позиция», — объясняет отец Омера, профессор Хаим Омер. «Это не красное словцо, это действительно утешает его в моменты великих страданий».
Есть ли корреляция между вашим психическим и эмоциональным состоянием и типом видений, которые вы видите?
«Видение — это метафора моего состояния. Когда я очень взволнован, я чувствую разные боли, и у меня возникают ипохондрические мысли, что я умру. Тогда я могу увидеть дракона, чье чрево разрывается, и оттуда высыпаются золотые монеты. Я могу частично контролировать эти видения, вступать с ними в контакт или бороться с ними, между нами существует сложная система».
Вам снятся сны?
«Снятся ужасные сны. Каждый сон — о школьных экзаменах, провале на тесте. Учительницы, которые застают меня голым, учителя, которые застают меня голым, ученики, которые пытаются объявить мне бойкот и не хотят объяснять почему. Ночь за ночью».
«Мы не представляли, что он сможет функционировать»
Ноам не случайно возвращается в своих снах к школьному периоду. Он родился у Хаима и Рины Омер, оба имеют академический и терапевтический бэкграунд в области психологии. Четвертый ребенок из пяти братьев и сестер, все из которых были признаны одаренными. Его нервный срыв в последние годы учебы был вызван столкновением между его стремлением к совершенству на экзаменах по аттестату зрелости, что он воспринимал как необходимое для чувства собственной ценности в семье, и трудностями в обучении и социальными ограничениями, от которых он страдал.
«В тот период я был в семи кругах ада. Я не преуспевал как ученик, был очень непопулярен и никуда не вписывался. Я был как лист, гонимый ветром», — вспоминает он. Результаты экзаменов, вполне приемлемые, он воспринял как сокрушительный провал, впал в глубокую депрессию и потерял способность к общению. В результате срыва Ноам был госпитализирован на несколько месяцев в больницу «Шалвата», а когда вышел, начался долгий и изнурительный процесс реабилитации, при этом специалисты считали его «безнадежным случаем» (total loss), по словам его отца: «Мы не представляли, что он сможет функционировать».
После двух лет медленной стабилизации родители искали для него какое-то реабилитационное занятие. Они нашли Шалома Харари, бывшего режиссера образовательного телевидения, который работал с людьми с ограниченными возможностями через видеомонтаж. «Ноам был совершенно разбит», — вспоминает отец. «Он проводил у Шалома несколько часов несколько раз в неделю, но это очень быстро съело наши сбережения».
На том этапе Ноам уже проявил интерес к искусству, работая с сестрой в простой программе «Paint». «Я нарисовал лицо и поставил пятно на щеке», — вспоминает он, — «и обнаружил, что это пятно создает ощущение объема». Он начал с систематической решимостью рисовать сотни набросков оперных композиторов в период, который он называет «периодом голов». Специалист по трудностям в обучении, увидевшая рисунки, сказала родителям, что Ноаму нужно учиться в художественном колледже «Мидраша» в Бейт-Берле.
«Мы не понимали как, ведь он не способен провести и пяти минут со сверстниками», — описывает Хаим, — «но она взяла его с собой и сидела с ним там, каждый раз по часу-два, и через несколько раз он сказал, что готов там остаться». Яир Гарбуз, руководивший «Мидрашой», взглянул на лица Ноама и постановил: «У тебя нет выбора, кроме как быть художником». Гарбуз разработал для Ноама индивидуальную программу обучения, и в течение четырех лет Ноам изучал искусство, а также выставлялся на студенческих выставках, в том числе с выставкой «Лица» — головы, портреты. «Это мир параноика», — говорит он, — «человек, окруженный врагами, окруженный лицами».
Когда обучение в «Мидраше» закончилось, родители Ноама решили продвигать его карьеру как художника. «Мы решили, что будем его содержать, ему не нужно будет работать ради заработка. Я стал его Санчо Пансой», — добавляет Хаим с улыбкой. После долгих странствий сына и отца по галереям и кураторам была назначена первая выставка в галерее «Кибуц».
Но при всем уважении к радости и разрядке, сопровождающим художественное самовыражение, Ноам связывает успех своей реабилитации с гораздо более прозаической стороной творчества: рутиной. С начала третьего десятка лет своей жизни он держится за якорь жесткого графика работы и творчества по шесть часов в день. С дисциплиной немецкого налогового инспектора и воображением Толкина он встает утром и начинает работать, даже во время войны. Хаос — не вариант. «При всех душевных бурях, которые он переживает, он пропустил, может быть, десять рабочих дней за 25 лет», — свидетельствует отец.
Это, должно быть, нелегко.
«Секрет в том, чтобы держаться», — объясняет Ноам. «Еще немного, еще пять минут. Дойду ли я до шести часов? Дойду ли до четырех часов? Если нет, я спускаюсь в киоск внизу, покупаю шоколад, возвращаюсь наверх, ищу еще какой-то ориентир. Что-то маленькое. Спускаюсь еще раз. Еще три часа. Я создаю условие: если я работаю, я получаю шоколад. Не работаю — не получаю. Потом мне даже не нужны шоколадки, это как эффект Павлова».
Одна отмена запланированной выставки была зафиксирована как травматичный момент потери опоры. «Мы повисли в воздухе», — вспоминает Хаим, — «тогда мы решили от безысходности просто пойти к людям домой. Мы опубликовали пост в Facebook и спросили, какие дома готовы принять такие вечера. Мой старший сын, Михаэль, писатель и очень рассудительный человек. Когда он услышал об этой идее, он сказал: "Папа, я в жизни не слышал идеи хуже"».
Но когда альтернативой было бездействие — ситуация с катастрофическим потенциалом — Ноам и Хаим Омер отправились в путь. На первой встрече Хаим дал 20-минутное вступление, после чего последовало время для вопросов, «и они расспрашивали его полтора часа и не хотели отпускать», вспоминает Хаим. «По дороге домой он сказал мне: "Папа, ты, наверное, злишься на меня, я украл у тебя шоу". Он говорил это серьезно. С тех пор мы провели 70 таких вечеров».
Вам важно получать признание извне?
Ноам: «Конечно, творец должен выплеснуть свои внутренности наружу, чтобы все их почувствовали. И нет ничего, чего параноик хотел бы больше, чем быть в центре сцены», — добавляет он с улыбкой. «Он так хочет скандалов, хочет, чтобы все рвали на себе волосы, потому что тогда он чувствует безопасность. Он чувствует, что сделал что-то, что их задело. Мой дядя сказал мне: "Было бы очень мило управлять всем миром". Мне не нужно управлять всем миром, я могу управлять только несколькими континентами. Пока что я довольствуюсь Эрец-Исраэль».
Что дало вам искусство?
«Удовлетворение, разрядку, уверенность, ощущение, что я могу показать публике сокровенные уголки своей души. Как сказал Бялик в своем стихотворении: "Молот моих великих бед". Мое ощущение таково, что я ежедневно сражаюсь с филистимлянином Голиафом. Я чувствую себя так, будто лежу на кушетке и выдаю фрейдистские оговорки. Картина — это психиатр. Карандаш — это ответы, которые я даю. Это ощущение, что я выплескиваю всю свою черную энергию, тревоги, дурные мысли на картину. И тогда я могу разделить эту пугающую энергию — часть психологу, а часть картинам.
Я каждую ночь принимаю лекарства с чувством, что обязан их принимать. Не пропустить Лепонекс, Запин или Прайд. Я принимаю их, потому что они святы для меня. Потому что я знаю, что если не приму, на следующий день буду в очень плохом состоянии. Если приму, смогу продолжить рутину, и она будет продолжаться в бесконечном повторении до самой смерти, которая наступит еще через много-много лет».
Как публичность и критика повлияли на ваше психическое состояние?
Хаим: «Перед выставкой у него случался психотический приступ. У него была выставка в Германии, и когда мы приехали туда, он был совершенно ку-ку, ужасно напуган. С ним невозможно было общаться. Но потом он заходит на выставку, общается с людьми, отвечает на вопросы, ведет галерейную беседу — ничего не заметно. Выходим наружу — снова сумасшедший».
Ноам: «В последние годы я развил гибкость, научился выходить из этих состояний очень быстро. То, что раньше занимало у меня две недели, сегодня занимает несколько часов. Папа усаживает меня и объясняет, что происходит в реальном мире, без драконов, и через 40 минут сердцебиение замедляется, и я становлюсь спокойнее. Пока параноидальная атака идей не спадет, может пройти день, а на следующее утро я в порядке. Не то чтобы атак стало меньше, но умение справляться улучшается».
«Направлять часть своей энергии на другого человека — это для меня слишком»
Когда ты растешь в доме, где психология — это родной язык, а не просто карьера, и оба твоих родителя имеют ученые степени в этой области, можно предположить, что твой подростковый бунт не ограничится серьгой в брови. Психическая сложность Ноама вела интересное взаимодействие с профессией его родителей, особенно отца — человека, стоящего за концепцией «Нового авторитета» и считающегося отцом теории родительского авторитета и ненасильственного сопротивления.
Ноам — единственный из братьев с психическими особенностями. «К моему счастью», — улыбается он, — «я бы чувствовал себя очень плохо, если бы в семье был еще один душевнобольной, потому что тогда я бы потерял всю свою уникальность».
В период, когда у Ноама случился первый приступ, профессор Омер начал заниматься темой родительского авторитета. Кроме того, он был в разгаре написания книги под названием «Якорь жизни» о предотвращении суицида среди молодежи. «Я бы не смог прийти к этому без моего опыта с Ноамом», — признается он. «Но связь между моей работой и отцовством особенно заметна в том, что я делаю сейчас. Недавно я выпустил онлайн-курс для родителей подростков и взрослых с психическими заболеваниями и расстройствами. Опыт отцовства Ноама привел меня к этому и дал мне ощущение, что я не просто говорю абстрактно».
Разве взросление Ноама не требовало от вас иного стиля родительства, чем тот, который вы практиковали с его старшими братьями?
«Это бросило нам вызов, и это также наполняет нашу жизнь чем-то, о чем мы и не мечтали. У меня была жизненная проблема с моей матерью. В детстве я был очень близок с ней, но с подросткового возраста у меня развилась антипатия к ней, граничащая с отвращением. Это была одна из главных причин, по которой я репатриировался в Израиль в 18 лет. Все встречи с ней оставляли у меня глубокую тяжесть. Она была очень несчастной женщиной, депрессивной, истеричной, с ужасной историей: она потеряла шестерых братьев и обоих родителей в один день, а седьмого брата — через три недели в концлагере. Она не сделала мне ничего плохого, наоборот, она очень любила меня, но не могла смириться с тем, что я перестал быть тем милым и любящим ребенком, каким был вначале».
А Ноам?
«Отношение Ноама к ней было совершенно иным, у него было много эмпатии и сострадания к ней. Он рисовал ее бесконечно по ее фотографиям и много разговаривал с ней по телефону. Серия ее портретов под названием "Via Dolorosa бабушки Сони" была представлена на большой выставке в Германии, в музее Кольвенбург. Эти картины были очень важны для меня. В течение определенного периода я вешал в своем рабочем кабинете большую картину под названием "Последний визит к бабушке Соне". Когда моя жена увидела это, она с удивлением спросила, уверен ли я, что хочу видеть свою мать так близко. Удивление было оправданным, но картина и вся серия, которую написал Ноам, запустили во мне внутренний процесс, который я определил как помощь, данную мне Ноамом, чтобы переварить образ моей матери. Враждебность, длившаяся годами, исчезла. Я думаю, это удивительная услуга моего сына для меня».
В настоящее время Ноам живет один в своей студии, которую родители купили для него. Свои отношения они определяют как «напряженные, но очень близкие. У нас нет настоящих ссор, бывает гнев, и это проходит через полчаса», — рассказывает Хаим. «В моменты эмоциональных всплесков он может атаковать нас ужасными сообщениями в WhatsApp, и я сразу закрываю их, а потом удаляю все. Это может случаться раз в месяц».
Ноам: «Но потом я наполняюсь стыдом и сожалею».
Вы живете один?
«У меня была собака, которую я любил больше, чем любовь женщин. Она умерла в возрасте 12 лет ужасным образом, после тяжелой болезни, длившейся месяцы. В день, когда мы пошли к ветеринару и он сказал: "Я ее усыпляю", я сказал Богу: "Спасибо тебе, что ты ее освободил". Ее звали Рембрандт, в честь художника. Она была очень милым джек-рассел-терьером».
Отношения — это то, что входит в вашу жизнь?
«Отношения приносят мне только проблемы. Направлять часть своей энергии на другого человека — это для меня немного чересчур. Был один человек, друг, не член семьи, он звонил мне по шесть-семь раз в день, иногда по десять раз в день, сообщения в WhatsApp. У меня не было выбора, кроме как прекратить общение. Мне нужно мое личное пространство, мой покой, моя рутина. Даже если я стану знаменитостью, я запрусь в студии и буду соблюдать рутину. Если будет слишком много шума, я уйду в МАМАД».
А картины вы продаете.
«Нет, никто не захочет вешать такие картины у себя дома, потому что это картины, описывающие ад и конец времен».
Хаим: «Наш дом полон его картин, и не было случая, чтобы кто-то пришел и сказал, что ему неприятно. Он продал двести пятьдесят картин. Я не думаю, что в Израиле есть другой художник, который за 20 лет провел 20 индивидуальных выставок».
Ноам: «Моя болезнь вызывает у меня колоссальные приступы концентрации, и поэтому плодовитость так велика. Из-за болезни получается избыток картин. Иногда это приходит приступами, у меня это обычно идет по прямой линии».
Что вы делаете со всеми картинами?
«Храню их. Мы сняли склад, потому что в доме больше нет места. Эти картины — как мои дети. Пикассо не покинул Париж во время Второй мировой войны из-за своих картин. Я чувствую себя точно так же, как Пикассо. Я постоянно смотрю на них, это младенцы из моего чрева».
Хаим, вы думали о том, что будет с Ноамом, когда вас уже не будет рядом?
«Мы подготовили для него финансовую возможность. У меня в компьютере есть папка с мыслями о будущем, у него есть двое братьев, которые готовы принять участие. Мы не ожидаем, что это будет вся их жизнь, но определенно часть. Михаэль много помогает, а Яэль, младшая сестра, — психолог, и у нее всегда была самая нормальная связь с ним. Она единственная, кто осмеливался говорить ему то, что думает и чувствует. Мне ясно, что они смогут помочь ему только в том случае, если будут чувствовать, что их жизнь — это их жизнь. Родители могут помочь своему ребенку только если они способны жить и для себя. Идея самопожертвования очень проблематична. Ноам всегда говорит: "Эвтаназия". Пожалуйста, пусть заботится о себе сам».
Ноам: «Но до их смерти, которая наступит не так скоро, каждую неделю мы смотрим матчи мадридского "Реала", мы ходим на рыбалку, ловим немного, мы в эйфории от всяких глупостей. Смерти придется подождать».
